Помощники

      Бармен, высокий, статный мужчина, натирал посуду белой салфеткой, периодически направляя стаканы на тусклый свет, проверяя нет ли пятен на стекле. Его возраст было трудно определить, а при слабом освещении, всегда царившем в этом заведении, и вовсе невозможно. Свет лампочки без люстры или абажура более-менее освещал только барную стойку, в углах же помещения было совершенно темно. Стены бара были отделаны грубым деревом тёмных оттенков, неширокая барная стойка выглядела так, будто её наспех сколотили из грубых досок, чтобы было хоть что-то. Столов и стульев не было в принципе. Однако в баре, тесном помещении с крайне простым убранством, быстро собирались Помощники, заходя в одну-единственную дверь, через которую не проникал свет улицы, даже если она распахивалась настежь. Все они были одинаково одеты в чёрные классические костюмы, белую рубашку и туфли. Лишь у некоторых выделялись наручные часы или перстни на пальцах, к таким относились с осторожностью, а бармен наблюдал за ними ещё пристальнее, хоть и незаметно. Они здоровались друг с другом и отдельно — с барменом, который дружелюбно кивал на все приветствия, и записывали свои имена и время прихода на лист бумаги, подвешенный на бечёвку рядом с барной стойкой. Затем каждый подходил к бару и заказывал воду. Воду полагалось выпить до конца, не отходя от стойки. А затем каждый проделавший своеобразный ритуал выходил из бара, погружаясь в темноту снаружи. Юнги допил воду, слушая разговор — очередную байку из жизни Помощников — своих соседей, с благодарностью кивнул бармену: — Спасибо, Намджун! — тот махнул рукой в знак прощания и ещё долго смотрел ему вслед, не скрывая загадочную улыбку. Открыл дверь и вышел в темноту. Его привычно закружило и спиралью спустило вниз. На Землю. Здесь главное — расслабиться, иначе кружение будет долгим и мало приятным, а спуск — грубым. — Бр-р, холодно, — поёжился Юнги. Странно, время уже было позднее, — он взглянул в правый нижний угол своих глаз, где отображалось местное время, и взмахом ресниц убрал встроенные часы, чтобы не мешали обзору, — а перед ним на лавочке сидела одинокая девушка, явно замёрзшая, на ней было тонкое пальто не по сезону, неширокий шарф, призванный защищать от холода и голову, и шею, но плохо с этим справлявшийся, в карманах — руки, уже похолодевшие от мороза, без перчаток. Юнги спустился на Землю помочь этой девушке. Но ожидал увидеть её спящей, ведь ночью спят. Хоть и время сейчас особенное — Зимнее Солнцестояние, одна из самых сильных точек года, когда границы миров тонки, а самые потаенные мысли и желания звучат громко. Но люди перестали считать это время чем-то особенным, перестали праздновать, заменив на выдуманные Новый год и Рождество. Девушка тихо подрагивала, стеклянными глазами уставившись в одну точку. Совсем недавно из этих глаз сыпались горькие слёзы обиды, разочарования, отчаяния. Ей было не до праздников, истинных или придуманных. Её охватила одна большая печаль. — Эх, да ты сама ещё малышка, — тихо прошептал Юнги, подошёл к девушке и невесомо провёл по её спине. Девушке стало теплее, но она этого не заметила. Юнги присел перед ней на корточки и легонько провёл большими пальцами по щекам, стирая дорожки ещё не высохших слёз. Он знал и всё видел. К сожалению, зло в этом мире встречается часто. И девушка не смогла противостоять ему. В её голове крутились совсем не светлые мысли, от них становилось холоднее. Ещё мутное, но постепенно набирающее ясные очертания и уверенности, в сознании созревало страшное решение. Юнги подул в лицо девушке, продолжая внимательно разглядывать миловидные черты. Ход мыслей девушки начал меняться, и вот её губы тронула слабая улыбка. Она представила на своих руках малыша в мягких пелёночках, который смотрит на неё внимательным, взрослым взглядом и улыбается, пускает пузырящиеся слюни и издаёт милейшее «агу». Улыбка девушки стала шире, и она встрепенулась, оторвала свои глаза от одной точки и посмотрела вокруг. Она и не заметила, что сидела в парке на лавочке, ночью, почти в темноте. — Вам нельзя мёрзнуть, — Юнги дотронулся до её плеч. Девушка размяла плечи, поводя ими несколько раз вперёд-назад, и как будто стало теплее. Она посмотрела в сторону места, откуда пришла. И почему-то сейчас всё показалось не таким уж страшным и безнадёжным. — У тебя будет замечательный мальчик, — произнёс Юнги, тут же скривив недовольное лицо, он проболтался, пол ребёнка можно было и не говорить. — Мальчик, — тихо произнесла девушка, которая внезапно осознала, что внутри неё зарождается новая жизнь. Рука сама легла на живот поверх пальто. — Мальчик, — повторила она, улыбаясь уголками глаз. — Я назову тебя Юнги, — наглаживая живот, решила она. Глаза Юнги расширились от удивления, своё имя он точно не упоминал. — И надеюсь, твой дедушка разрешит дать тебе нашу фамилию. Ты будешь Мин Юнги, — девушка хихикнула, как будто и не было никакой печали всего пару минут назад. — Ты знаешь, — задумалась она, — твоя мама пишет музыку и даже сочиняет стихи, — ещё смешок, — получается не весть как, но учителя хвалят мои сочинения. А ещё я пишу картины, тут мне и самой нравится, у меня хорошо получается, — девушка не прячет радостную улыбку. — С такой мамой ты просто обязан быть талантливым и одарённым. Ты напишешь самую прекрасную музыку в мире и самые красивые картины… Да, Юнги-я? Юнги смотрел на девушку радостно, не сдерживая умиления. — Ладно, милашки, пойдём домой, — он махнул рукой. — А сейчас мы пойдём домой и познакомимся с твоими дедушкой и бабушкой как положено, а не как в прошлый раз, — девушка была уверена, что в этот раз всё пройдёт замечательно.

***

В доме девушки свет горел только на кухне. Отец и мать, понурые и как будто постаревшие лет на десять, сидели напротив друг друга за пустым столом, оба опустили глаза вниз и глубоко погрузились в свои мысли. — Тревожно что-то, как бы чего не случилось… — тихо произнесла мать. — Что ещё может произойти? — недовольно пробурчал отец, оторванный от своих раздумий. — Ой, не знаю, — женщина схватилась за сердце, — тревожно мне. Ведь она наша дочь! Не посторонний человек. А мы её… так… приласкали, — женщина всхлипнула. — Ещё и выгнали, как чужую какую-то… Ох, что же мы наделали, отец! — мать зажала лицо руками. — Давай разведи тут ещё сырость, ещё чего не хватало, — ворчал мужчина, — она же не дура! — В том-то и дело, что не дура! Вон как трудится над своими работами, проекты один за другим. Да она с подругами-то не водится, не то что с парнями… А мы её отчихвостили по-всякому, как какую-то… последнюю… подзаборную… — мать закусила губу, вспомнив, какими словами называла дочь совсем недавно. — И почему мы не поверили ей? — Чего? — отец бросил грозный взгляд на жену. — Ну, это… — мать понизила голос. — Ну не могла она сама, понимаешь, дочь она нам или нет?! Не врала она нам про изна-...силование. Отец нахмурил лоб ещё сильнее. Он бы и поверил дочери, да в такое поверить страшно. А ведь он мужик, отец, а сделать ничего не может. Ему бы морду набить тому ублюдку, а лучше закопать заживо, да где его сейчас найти. И как не хочется признавать, что такое случилось именно с их дочерью, не в фильме, не с соседкой, не в новостях, а с их родной, замечательной дочуркой, доброй и солнечной девушкой. — Да ладно, сейчас замёрзнет, придёт, куда ей деваться… — отец и сам хотел в это верить, на душе бушевал ураган, но вида он ни за что не подаст. Входная дверь тихонько скрипнула, и оба резко подняли головы. — Доченька? — с надеждой спросила мать, подскакивая с места. — Да, мама, это я, — как будто вернулась просто с прогулки, обыденным тоном сказала девушка, скромно улыбаясь. — Ой, как хорошо, хоспади, слава богу, — запричитала мама, помогая дочери снять пальто и шарф. — Замёрзла, голубка ты наша, иди скорее на кухню, сейчас накормлю тебя, иди-иди грейся. Мама хлопотала на кухне, разогревала еду, доставала из холодильника закуски, готовила тарелки. — Пап… — тихо произнесла девушка, неуверенно присаживаясь рядом с ним, — я… — Знаю-знаю, — отец плотно сжал губы и отвернулся в сторону, чтобы скрыть свои чувства, — что мы нелюди, что ли! Родишь нам внука, сильного, как я… и такого же умного, как ты сама, — добавил уже тише. Девушка обняла своего вечно ворчливого отца и положила голову на его плечо. Мама отвлеклась от приготовления и, утирая слёзы облегчения и радости, посмотрела на своих родных. Юнги обошёл дом, на кухне всё хорошо, две важные и ценные души спасены. Помощник заглянул в спальню родителей, прошёл по коридору, где на стенах висели картины девушки и зашёл в её комнату. Вообще-то его работа уже сделана, с семьёй всё будет хорошо. Не без обычных человеческих горестей, но ничего серьёзного. Сын родится, пусть и нелегко дадутся роды обоим, маме и сыну, но родится, будет часто болеть, получит несколько травм в жизни, однако будет наделён талантом в музыке и при определённых условиях сможет применить свои способности для чего-то большего, сможет стать музыкантом в мировым именем. А может и не стать… — Будьте счастливы, — прошептал Юнги, глядя сквозь стену на радостную семью, которая села пить чай. Помощники — не волшебники, не ангелы и уж тем более не боги. Они не творят чудес. Помощники лишь открывают в людях их светлые стороны, добрые намерения, показывают другие варианты развития событий, сглаживают последствия действий зла, согревают небесным теплом и, может, чуть-чуть направляют в нужном — Ему — направлении. «Будьте счастливы» — это не заклинание, а простое пожелание, ведь счастливыми людей делают не Помощники и даже не Он, а они сами. Никто не знает, кто такие Помощники, когда появились или существовали всегда, кто они и в чём их магия. Среди Помощников ходят слухи, что они были когда-то людьми, и где-то глубоко в их сути спрятана частичка сути человеческой — душа. Кто-то говорит, что быть помощником — это награда за праведную жизнь до, а кто-то уверяет, что это — наказание за неслыханные грехи и злодеяния. Кто-то заявляет, что Помощники выполняют Его волю и выправляют нити судьбы заблудших душ. А кто-то с пеной у рта доказывает, что Помощники нагло и грубо вмешиваются в жизни населяющих Вселенную существ, сбивая их с истинного пути, какой бы он ни был. Как бы то ни было, Юнги своё дело сделал, и от вида улыбающихся людей, мирно попивающих вкусный чай, обнимающих и прощающих друг друга, ему самому становится… теплее. Юнги оглядел комнату девушки. Обстановка была крайне скромна: небольшой комод, сверху свёрнутый матрас и одеяло (девушка спала на полу). С другой стороны у стены стоял стол, на нём аккуратно были расставлены книги, альбомы, тетради, ручки — в органайзере, сделанном из простой банки, обёрнутой красивой креповой бумагой. И только с краю неопрятной кучей лежали какие-то бумаги, вдоль и поперёк исписанные от руки. Юнги взял один лист в руки, бегло пробежался глазами по начертанным нотам и прикрыл глаза. В голове проигрывалась музыка, которую он только что считал с листа. Вариантов много: можно сыграть на фортепиано, а можно и на гитаре. А если добавить скрипку… — Красиво, — удовлетворённо произнёс Юнги. Затем он взглянул на следующий лист, где уже был текст. Юнги сомкнул губы, на себе прочувствовав всю печаль стихов. Девушка молода, но уже так много знает об этом мире. Правда, она ещё не догадывается, что эта музыка отлично ляжет на её же стихи, нужно только… — Вот та-а-ак, — довольно протянул Юнги, прикоснувшись к бумаге, на которой сразу же два слова в одной строчке поменялись местам. — Так будет звучать мягче. Помощник перевёл взгляд в угол, где стоял мольберт с уже начатой картиной. Он подошёл ближе, внимательно вглядываясь в изображение. Повернул голову право, наморщил лоб и сузил глаза. Что-то такое знакомое… Юнги прикрыл глаза, забираясь в мысли девушки, чтобы узнать, какова её задумка, какой она видит готовую картину. И его нечеловеческое сердце сжалось от неизвестного чувства. Когда Помощники сплетничали между собой, одни говорили, что где-то глубоко в них спрятана человеческая душа, и предупреждали, что однажды душа может зашевелиться, заныть и даже расправить крылья; что к душе нужно прислушиваться, но никогда не идти у неё на поводу. Юнги понятия не имел, что такое душа и где она внутри него спрятана. Он не представлял, каково это «душа зашевелилась». Поэтому фраза «прислушиваться, но не идти на поводу» не имела для него смысла. К чему прислушиваться? Куда идти? — Надо бы навестить отца ребёнка, — неожиданно даже для себя решил Юнги.

***

Переместиться в шумный и пропахший сигаретным дымом ночной клуб не составило труда. Юнги стоял перед столиком, за которым сидел молодой, но уже выжженный распутной жизнью, парень с такой же девушкой на коленях. Они то целовались, то пили прямо из горла золотистый напиток, от которого Юнги поморщился. Похоть, разврат и жадность яркими всполохами блестели в их глазах. Вот какой образ жизни у отца этого ребёнка… — Ладно, нужно проветриться, — сказал Юнги, махнув рукой в сторону выхода из клуба. Парень внезапно скинул с себя девушку, та недовольно простонала и уцепилась за его руку. — Надо проветриться, — сказал парень, уже не обращая внимания на свою спутницу. Он встал и неровной походкой отправился на улицу. Морозный воздух заполнил лёгкие и совсем чуть-чуть очистил разум. Парень вдыхал полной грудью, хоть и было больно от жгучего холода. На нём была тонкая футболка под кожанкой, чёрные джинсы и тяжёлые ботинки. Сегодня (как и обычно) он собирался хорошенько напиться, развлечься с какой-нибудь цыпочкой и вообще хорошо оттянуться. — Пошли домой, — мягко проговорил Юнги, глядя, как мужчина снова поворачивается ко входу в клуб. Несколько мгновений в глазах парня отразились внутренней борьбой. Он махнул рукой и поплёлся в сторону от клуба, продолжая ёжиться и выдыхая огромные клубы пара из своих прожжённых лёгких. Дома было тихо и темно. Парень хотел опереться о стоящий в коридоре шкаф, чтобы снять ботинки, но что-то с грохотом упало на пол от его неосторожных движений. — Ён, это ты? — спросил женский голос откуда-то из темноты. — Кто же ещё, — язвительно крикнул парень в ответ. — Опять напился? — сложно не уловить недовольство в голосе. — Да трезвый я, трезвый, — парень справился с ботинками и, стирая пыль со всех стен, доплёлся до своей комнаты. — Трезвый, — под нос пробубнил он, когда включил свет, и застыл на месте. Приходить трезвым домой ночью после клуба непривычно и странно. Ещё непривычнее смотреть на свою комнату трезвыми глазами. — Вот это срач, — усмехнулся парень, оглядываясь по сторонам. На полу, на кровати, на столе — всюду разбросаны мусор, грязные тарелки, пустые банки пива, коробки от пицц, одежда. Ничего нужного здесь и не найти. А есть ли оно тут, нужное-то. Схватив первый попавшийся пакет, валявшийся тут же, на полу, парень яростно принялся складывать в него весь мусор, который попадался под руку. Пакет заполнился в считанные минуты, а мусора не убыло нисколько. — Чёрт! — он откинул пакет, соображая, что же делать. Ему осточертела эта жизнь. Такая жизнь. Он не живёт, а… умирает. Сам собственноручно убивает себя каждый день. С удовольствием, с наслаждением, с азартом. Парень поднял одеяло с кровати, стряхнул на пол брошенную с утра одежду и какой-то мусор и увалился на постель спиной, с глубоким вздохом уставившись в потолок. Юнги наблюдал драму, разворачивавшуюся в одном человеке и не мог решить, жалко ли ему парня или нет, злится ли на него или нет. Его работа - не оценивать, а помогать. Но парню Юнги помочь не мог, это не его задание. А возможно и ничьё: не все человеческие души нужно спасать. Юнги заглянул сквозь стену в другую комнату, где на полу лежала женщина. Она лежала на спине и также отрешённо смотрела в потолок. Видимо, в этом доме давно нет лада и любви. Всё пропахло отравляющей горечью, всё пронизано чёрными нитями горя. В голове женщины проносились тяжёлые мысли, которая она скорее всего прогоняла каждый день снова и снова. Не отпуская их и не давая себе облегчения. Непутёвый сын не давал покоя. Когда она упустила его? Когда это всё началось? Она забылась в своём горе, свернулась в маленький комочек в своей комнате и не захотела впускать туда ни свет, ни людей. Горе выжгло всё внутри, опустошило некогда изобильный край, высушило душу. Боль и отчаяние, горечь и пустота поселились здесь навеки, обняли женское тело в совсем не мягких объятьях, закрыли тяжёлым колючим одеялом и убаюкали мысли своим ядовитым «больше никогда». Юнги прислушался. Некогда этот дом был тёплым, светлым и уютным. Женщина варила супы и делала потрясающий кимпаб, который уплетали четверо мужчин, её милых и дорогих сердцу мужчин. Один из них ушёл неожиданно, стремительно. Сгорел буквально за полгода, когда врачи поставили страшный диагноз молодому и, казалось, совершенно здоровому парню. Тьма нависла над домом и проникала постепенно каждый день в течение полугода, пока не коснулась своими холодными лапами и не забрала добычу. Младший сын ушёл ночью. Но беда не приходит одна. Старший сын, всегда немного странный и временами совершенно неуправляемый, оказался тоже болен. Такой же странной и неуправляемой болезнью — шизофрения. Умопомешательство, казалось, стало частью этого дома. Мать рвала на себе волосы и выла в подушку. Отец заливал в себя стакан за стаканом. И никто не вспомнил, что есть средний сын, оставшийся один в родном доме, никому не нужный и предоставленный сам себе. Никто не рассказал ему, что делать. Никто не помог осознать происходящее. Никто не защитил от первых попыток забыться и сойти с этого безумного, невыносимо тяжёлого пути. Десять лет назад умер младшенький, через два года умер муж, чьё тело не справилось с алкогольной отравой, вливаемой каждый день, тогда же старшего поместили в лечебницу. Десять лет в этом доме тьма, холод и пустота. Женщина нервно смахнула непрошеную слезу, зачем-то выкатившуюся из глаз. — Лучше поплачь, — прошептал Юнги. Женщина перевернулась на бок, отворачиваясь к стене, и заплакала. Сначала тихо и неуверенно, с трудом разрешая себе эту слабость. Слёзы — это признание того, что случилось. Десять лет она отчаянно отказывалась принимать правду, шепча «это не со мной», «этого не может быть». Слёзы, горючие, обжигающие, скатывались по её щеке, снося все преграды, выстроенные за эти годы. Женщина всхлипнула, сначала испугавшись и вздрогнув, а затем заревела в голос. Дамба, столько лет служившая опорой для сознания, вдруг прорвалась. Парень в своей комнате резко сел на кровати, услышав плач матери. Не может быть, ведь она не проронила ни слезинки даже на похоронах брата и отца. Или… он просто не замечал? Парень сел, свесив ноги на пол, и потёр свой лоб. Слышать материнский вой невыносимо. Потому что внутри сдерживается точно такой же. Он встал, на секунду поколебался и пошёл к матери. Она лежала на полу, её тело содрогалось от уже неконтролируемых рыданий. Парень прилёг рядом с мамой и обнял её за плечи. Говорить ничего не хотелось, лишь изредка парень вторил своим мыслям «тише-тише» и похлопывал маму по плечу. Помощник прошёл в комнату женщины, внимательно слушая её мысли. Зацепиться взглядом было не за что, только маленький столик стоял у противоположной от постели женщины стены. Юнги встал на колени перед столиком и встретился взглядом с глазами с фотографии в рамке. На фотографии стоял мужчина средних лет, он широко и счастливо улыбался, махая рукой кому-то впереди себя. Рядом стояла фотография с молодым мужчиной, весь вид которого удивлял своим безумием. Юнги сразу же перевёл взгляд на третье фото и… ...чуть не задохнулся от резкой нехватки воздуха из-за неожиданной боли где-то в груди. Его глаза расширились от удивления, а рот приоткрылся, выпуская короткий выдох. — Не может быть, — прошептал парень, резко поднимаясь на ноги и отскакивая от столика, как будто увидел что-то страшное. — Не может быть, — сквозь рыдания повторила женщина сзади него. Юнги отшатнулся и закрыл свои мысли, чтобы люди не принимали их за команды. Он снова вернул взгляд на третье фото и уже не смог оторвать глаз. Среди Помощников ходило много слухов про то, что бывает, когда кто-то узнаёт, кем был при жизни до. Кто-то говорил, что тогда Помощник сразу же умрёт, ведь это строжайшая тайна, никто не должен пытаться выяснить своё прошлое. Кто-то заверял, что это пустые россказни, и Помощники никогда никем не были до. А кто-то верил, что только тогда Помощник обретёт Избавление и сможет снова воплотиться кем-то живым. Юнги стоял посреди комнаты и всё ещё был жив в своём теле Помощника. Ничего не происходило, даже в голове на миг воцарилась полная тишина. С фотографии в рамке с чёрной полосой сбоку на него смотрел… он. Юнги смотрел на самого себя и не мог найти объяснений увиденному. Объяснение могло быть одно, но его странно и страшно осознавать. Юнги повернул голову на свернувшихся на полу маму и сына, выпускающих свою многолетнюю боль. Он видел образы в их мыслях. И видел себя. Только родившимся в руках мамы, в зелёных простеньких пелёночках на руках старшего брата, на качелях во дворе дома. Видел себя маленьким и уже подросшим. Видел себя радостным, увлеченно что-то рассказывающим отцу, и плачущим от обиды на братьев на груди у мамы. Видел этот дом своим, родным. Помощник обессиленно опёрся о стену позади себя и сполз на пол, прижимая колени к себе ближе. По щекам побежали мокрые дорожки, которые раньше он видел только у людей. Он внезапно ощутил когда-то знакомый аромат. Ощутил прикосновения родных людей. Увидел их улыбки и светящиеся радостью глаза. — Смотрите, что сделал наш младшенький, — указывая на картину на выставке юных художников, над картиной красовалась надпись «победитель городского конкурса». — Он у нас особенный, — тихо шепчет гордая мама на ухо отцу, слушая аплодисменты, раздающиеся в большом зале после его выступления в музыкальной школе, он шикарно исполнил на фортепиано сложнейшую пьесу. — У него талант! — Братишка, не перетрудись! — Сынок, отдохни немного, успеешь доделать. Юнги вспомнил. Свои мечты стать музыкантом и выступать в легендарных концертных залах всего мира. Он хотел нести людям музыку, которая бы пробуждала их души, согревала бы в ненастье, давала бы сил на продолжение пути, помогала бы понять себя, простить за ошибки и начать жить так, как по-настоящему хочется. Юнги не заметил, как поток подхватил его вверх, прочь от комнаты женщины, которая всё ещё плакала, прочь от этого города, прочь от Земли. Его окутало чем-то мягким и пушистым, ему стало тепло, а на душе, в том, что осталось от человека, наступил покой. Юнги прикрыл глаза, всем телом ощущая тепло, исходящее от ближайшей звезды. Он парил в невесомости, вдыхая чистую эйфорию. Внезапно кто-то толкнул его сзади, а потом ещё и ещё. Юнги хотел открыть глаза, но свет стал невыносимо ярким. Он хотел кричать, но не мог. Его толкали, опуская вниз, закручивая воронкой куда-то в неизвестность. Лёгкие раскрылись, и Юнги закричал. Чьи-то тёплые руки обхватили его вдруг ставшее тяжёлым тело, прижали к себе и прошептали в самую душу: — Здравствуй, Юнги-я, здравствуй, сынок, я так рада, что ты родился…