Дрессировка

Какое-то время спустя Ирука понял, отчего у него возникало дискомфортное чувство при виде Какаши. Оно было едва заметное, как краткая вспышка молнии на грозовом небе, но постоянно маячащее где-то на периферии сознания, назойливое, как мелкая морось ранней осенью. На первый взгляд, все было хорошо — стандартная униформа, хитайате с протектором родной деревни, волосы и… маска. Глухая темная маска вместе с перекошенным хитайате — именно это создавало отталкивающее впечатление. Когда человек не видит лица своего собеседника, это вызывает у него чувство дискомфорта, неуверенности, потому что при общении весомую долю информации о собеседнике и в целом люди получают невербально — наблюдая за мимикой, положением тела, едва заметными движениями мимических мышц лица. У Какаши же был виден лишь темно-серый глаз, большую часть времени скучающе прикрытый верхним веком. Все остальное лицо покрывала глухая ткань. Вообще, считать что-то по внешнему виду бывшего АНБУ в любом случае было проигрышной задачей. АНБУ учили быть незаметными, безликими, бестелесными, у них не было ни имен, ни прошлого. Поэтому Ирука не мог смотреть Какаши в лицо, разговаривая с ним. Но когда Какаши снимал маску и хитайате, лучше, почему-то не становилось. Большую часть времени Какаши ходил в маске. Таким привыкли видеть его все. Ирука тоже привык видеть его в маске, слишком привык, и от того Какаши без нее казался ему совсем другим человеком. Маска — это хорошо, потому что маску носил Какаши Хатаке, шиноби деревни Листа, знаменитый Копирующий Ниндзя. Какаши в маске был гениальным шиноби, преданным хокаге и своей деревне и следующий воле Огня. Какаши без маски был просто ублюдком. Правда, маску он никогда не снимал, так говорят. Мало кто видел его лицо — в деревне еле насчитается два или три таких человека, и многие оставили попытки увидеть, что скрывается под его маской. И сам Какаши с детства приучился так ловко обращаться с ней, что почти убедил всех, что маска и есть его лицо. Поэтому для всех Какаши оставался Какаши в маске — замечательным джонином S-класса, вторым по силе в селении после хокаге. К несчастью для Ируки, он входил в число людей, с которыми Какаши обходился без маски. Ирука подозревал также, что он даже может быть, был единственным. Под маской не было ничего особенного — обычное лицо с узкой полоской бескровных губ, ровный нос, родинка под нижней губой слева. Левый глаз ровной вертикалью пересекал давний шрам. Шаринган, наверное, был самой неприятной частью его лица. Он был завораживающе жутким. Ирука знал о былом могуществе мертвого клана Учиха, и осознание того, что Какаши отчасти — а может, в большей части, обладал этим могуществом, вызывало чувство восхищения. Опасения. Страха. Ирука не трус и не слабак. Так он повторял себе из раза в раз, шепотом, скручиваясь в клубок, поджимая колени к груди или стоя перед зеркалом. Он всегда был открытым человеком — довольно эмоциональным, вспыльчивым, но он всегда мог постоять за себя. И не такой характер будет, останься сиротой будучи ребенком. У него не было никого, кроме, может быть, старика Третьего, но Третьему нужно было заботиться о всей деревне, и Ирука понимал эту важность. Он всегда был один на один со всеми неприятностями, невзгодами, что подкидывала ему жизнь. И он всегда старался справляться с ними самостоятельно. С Какаши же… справиться не получалось. Начиналось все мило и обыденно. Они были знакомы друг с другом давно, — все же деревня, пересекались они и в штабе выдачи миссий, и в Академии, и в Ичираку. Но Ирука правда был удивлен, что Какаши помнил его имя, когда тот впервые обратился к нему. Когда кто-то вроде Какаши Хатаке интересуется тобой, ты мало о чем думаешь. Ирука считал, что они, наверное, в чем-то похожи — рано остались сиротами, были объектами для пересудов и перешептываний — печальная судьба Какаши и его прозвище «другоубийца» и Ирука, в котором все ещё остался обделенный вниманием ребенок из приюта, который был готов разрисовать лица хокаге, лишь бы его заметили. Чтобы хоть кому-то было не все равно. Дети смеялись над ним, учителя ругали, наказывали, никто не ждал от него больших успехов. Но Ирука хотел приносить пользу, хотел, чтобы его ценили, поэтому пошел в учители. А еще у них у обоих были шрамы на лице, что Ирука почему-то находил забавным. Наверное, поэтому он не заметил, когда именно Какаши снял с себя маску. Тот делал это постепенно, и это проявлялось в каких-то мелочах, незначительных на первый взгляд. Например, Какаши запросто мог сказать, чтобы Ирука замолчал — он не говорил «заткнись», он говорил «помолчи», но сути дела это особо не меняло. По началу Ируку обескураживала такая просьба, — нет, заявление, требование, но он посчитал, что Какаши просто устает или же это он, Ирука, так много лишнего болтает. С тех пор он ловил себя на том, что пытается говорить быстрее, чтобы уложиться в отведенное для его реплики время, на том, что он не сразу говорит то, что хочет и считает нужным — открывает и закрывает рот, так иногда и ничего не произнося. Потому что неважно то, что он говорит. Потому что его чувства и эмоции не важны. Этим говорил ему Какаши своим «помолчи». Ирука мог обижаться и вспыхивать, но его быстро остужал взгляд, который кидал на него Какаши. Тяжелый. Предупреждающий. Другой мелочью было то, что Какаши за ним следил. Иначе Ирука не мог объяснить, почему тот постоянно оказывался в том же самом месте, где был Ирука — в Академии ли, в Ичираку ли или в лавке овощника. Какаши особо не шифровался, иначе Ирука бы его, наверное, и не заметил. Это напрягало и нервировало, неприятно было осознавать, что ты под чьим-то постоянным наблюдением. Когда Ирука попросил Какаши так не делать, тот приподнял бровь, но кивнул, мол, хорошо, ладно. Однако… однако Ирука чувствовал, что Какаши не внял его просьбе. В конце концов Ирука решил, что у того было просто жутковатое хобби — следить в свободное от миссий время за своим парнем. Ируке нечего было скрывать, а Какаши, может, просто было скучно. С кем и как он еще мог проводить время? Кто бы мог подумать, что в итоге это приведет к тому, что Ирука сейчас зажимал нос рукой, скуля от пульсирующей боли. Какаши умеет регулировать удар — чтобы была кровь или чтобы не было, чтобы были следы или нет. Вот и сейчас крови не было, но больно было так, словно Ируке сломали лицо. — Ты знаешь, что делают с собаками, которых дрессируют? Их бьют. До тех пор, пока они не поймут, что можно делать, а что нельзя. Ирука хотел возразить, что бить собак нельзя и что это плохой метод дрессуры. Что собаки после такого воспитания становятся агрессивными и кидаются на хозяина, либо они становятся забитыми и нервными. — В любом случае, ты был бы дерьмовым щенком. Твое упрямство меня просто бесит, всегда нарываешься, поэтому тебе больше достаётся. Тупая сука. Щенки, суки… Кобель в этом случае стоял над ним, наблюдая, как он пытается восстановить дыхание и справиться с болью и чем-то еще в груди. Там все сжималось в тугой болезненный комок каждый раз, когда Какаши вел себя так. — Не выводи меня, понял? Ирука ничего не сделал. Просто позволил себе повысить голос, как обычно это бывает, когда эмоции переполняют его и он не может с ними справится. Ирука кивнул, быстро вытирая свое лицо от слез и стараясь не шмыгать носом, потому что это сильно раздражало Какаши. Тот, как будто прочитав его мысли, поджал губы и сжал желваки. — Когда тебе задают вопрос, ты должен отвечать, — он пнул Ируку по животу, что вызвало у того новый болезненный звук, потому что Ирука не пытался ни увернуться, ни блокировать удар. Сопротивление лишь усугубит его положение. — Мы вроде проходили это. — Я п-понял, — выдавил Ирука. Какаши натянул маску обратно. Конечно, он не всегда был таким. Он просто срывался, говорил себе Ирука. Ничего страшного. В любом случае, они все тут были ненормальными. Устройство Какаши было таковым, что он поглощал все эмоции, чувства, с которыми сталкивался — своими ли, чужими ли, и топил это все в себе. Внешне он казался абсолютно спокойным, однако внутри все подавляемое бурлило, как лава, медленно поднимаясь с глубин все выше и выше, пока не достигало пика. Он пытался выглядеть как скучающий разгильдяй, и ему это хорошо удавалось. Знакомые назвали бы Какаши спокойным, рассудительным парнем. Но внутри, как под хитайате алел шаринган, так тщательно подавляемые эмоции ломали сковавшие их льды апатии и безразличия. Ирука, может быть, был неким катализатором, иначе он не мог объяснить, почему он вызывал у Какаши такое поведение. Ирука никогда не видел, чтобы Какаши кричал на кого-нибудь, ни разу не видел слез на его лице. Сплошная маска из одних и тех же защитных реакций — он даже глазом научился улыбаться и рассеянно смеяться, потирая шею. Их отношения постепенно начали напоминать непрерывную горную цепь — медленный подъем, пик, быстрый спуск, затишье, снова медленный подъем, пик и по кругу. В этом была определенная закономерность, но Ирука не мог предугадать точно, что может произойти в тот или иной момент. Случайно оброненное слово, не та интонация в голосе, не то выражение лица могло изменить ход событий и в разные моменты вызвать разную реакцию. Ирука мог назвать Какаши агрессивным. Вся эта ярость, эта злость, как потом понял Ирука, были отражением самого Какаши. Потому что на самом деле тот ненавидел самого себя. Ирука не знал, не понимал, за что и почему. Какаши никогда не рассказывал о своем прошлом. Чувство одиночества хорошо было знакомо Ируке, но тут было что-то еще. Какаши словно не мог простить себя за что-то, и эта вина, подтачивающая его, как червь, вызывала у него агрессию. Он не мог направить ее непосредственно на саму вещь, которая ее вызвала. Поэтому его агрессия была направлена на самого себя, а после — на других. Точнее, на Ируку. Аутоагрессия проявляется в разных формах. Кто-то пьёт, курит, употребляет, намеренно не заботится о своем здоровье, кто-то наносит себе порезы. У Какаши же она проявлялась в основном в том, что он выполнял миссии с высоким уровнем смертности. Это было похоже на игру в рулетку, однако удача в каком-то смысле этого слова, была не на стороне Какаши. Подвергая себя риску, получая раны, чувствуя смерть, дышащую ему в спину, которая пахла щебетом тысячи птиц и сырой землей, Какаши пытался стать ближе к чему-то, что могло избавить его от этого грызущего изнутри его червя. Носить все это в себе было тяжело. На вкус эти чувства были как кровь и слезы. Ирука знал это на себе, потому что все, что испытывал и чувствовал Какаши, как через кривое зеркало отражалось и на Ируку. После миссий Какаши был особенно зол. Не ясно на кого — на вражеских шиноби, на себя или на тот факт, что он должен выполнять эти миссии, убивать людей и жить с чувством смерти за своей спиной. Он копил это в себе днями и ночами, и эта злость взбухала как болезненный гнойник. Ирука знал, что в такие моменты Какаши нельзя беспокоить. Он бы и не дышал рядом с ним, если бы только мог. — В душ. Быстро. От Какаши пахло кровью и металлом, а ещё — грозой в пасмурный день. И он был без маски. Ирука сглатывает, но откладывает бумаги и делает, что ему сказали. Он знал, что Какаши сейчас не будет ужинать — видимых ран на нем не было, и он не был слишком истощенным или уставшим. Какаши вернулся с миссии вовремя, значит, все прошло нормально. Не то, что бы его возвращение было неожиданным, но у Ируки, наверное, никогда не перестанет скручивать в желудке от вида Какаши, которого он не видел днями или неделями. У него легкая поросль бледной щетины на лице и залегшие круги под глазами от ночных, полных тревоги бдений. Какаши мало это волнует, когда он притягивает Ируку к себе и сталкивает их губы в поцелуе, от которого у Ируки болят десна. Он хотел было осторожно обернуть руки вокруг Какаши, который шарил руками по его телу, но тот уже отстранился, отталкивая рукой Ируку к кровати. Возникшее возбуждение быстро потухло еще в самом начале, как только Какаши вошел в него. Было дискомфортно и может быть, немного больно, и как бы Ирука не старался, он не мог получить удовольствия. Он не хотел быстро, он не хотел в этой позе, но Какаши его не слушает. Во всяком случае, если он кончит и ему будет хорошо, то Ируке тоже будет хорошо. Ведь любые изменения в настроении Какаши отражались и на Ируке, который, словно сейсмограф, записывал неровные ломаные, чувствуя любые малейшие колебания, производимые толщей земли. Отчего-то больше всего болела поясница, — скорее всего, сказывалась сидячая работа в штабе. Но Ирука терпел и внимание его было сосредоточено на натертых ладонях Какаши, сжимающие его за талию и на члене, который тот с особым остервенением стал вколачивать в него спустя пару минут. Ирука услышал тихое «блять» и раздраженный вздох, прежде чем Какаши вдруг остановился. — Поработай хотя бы, блять, бедрами. Покрути своей задницей, я не хочу трахать бревно. Ирука вздрогнул от хлесткого удара по ягодице и почувствовал, как в его желудке засвербило и вместе с тем, как его охватила быстро разгорающаяся злость. Он сжал зубы, но качнул бедрами, делая круговое движение, потом еще и еще. Какаши выдохнул и стал двигаться, но его движения не попадали в такт вместе с движениями Ируки. Это стало причиной того, что Какаши снова ударил его по заднице и сдавил бока до синяков, заставляя остановиться. Эта злость словно подхлестнула собственную злость Ируки — он дернулся, пытаясь отодвинуться от Какаши, но тот все еще был внутри него. Он притянул — натянул его снова на себя, а потом схватился одной рукой за его растрепанные волосы. — Не беси меня ещё больше, — прорычал сзади Какаши. Он намотал его волосы на кулак, а затем дернул за них так, что Ирука стиснул до скрежета зубы, подавляя в себе вскрик. Он знал, что это не его вина. Во всяком случае, большая часть. Он знал, что Какаши иногда не мог долго кончить из-за таблеток из той аптечки, которая есть у каждого джонина на миссиях. Транквилизаторы, болеутолящие, адреналиновые. Какаши стыдился этого, злился на это, но ничего не мог сделать. Он возобновил движения, наращивая темп, который прерывался раз через раз, рвано и без особого установленного ритма. Одеяло, покрывало, простыни сбились, свесившись безжизненно на пол или комкаясь под руками Ируки, лежащего грудью на кровати, подняв задницу и сжимая простыни в своих кулаках. По щекам незаметно для него потекли нестерпимо мокрые слезы, отчего его лицо сделалось отвратительно влажным и липким. И если до этого он молчал, до теперь он тихо и болезненно стонал, иногда все же всхлипывая. Он не должен плакать, но он не мог ничего с собой поделать, как и с Какаши. Спустя какое время тот наконец вышел и, сдернув резинку, стал остервенело надрачивать себе. Кончил он, облегчённо выдыхая, на поясницу Ируки, которая ныла теперь еще больше от неудобной позы. После Ирука почувствовал, как матрац под ним скрипнул, прогнулся, а после он остался в кровати один. Когда в ванной начинают стучать струи о стенку кабины, только тогда он сваливается набок, всхлипывая и пытаясь выровнять дыхание. Когда-то Ирука был нестерпимо раскрыт перед Какаши. Юный, горячий, желанный и испытывающий желание коснуться, обнять. Но как оказалось Какаши не нужны были его объятия и поцелуи в щеку. А то, что не нужно, постепенно атрофируется. Иногда Ируке казалось, что он разучился обниматься. Он бы проверил на ком-нибудь другом, но ему казалось, что Какаши видит его. Всегда и везде. Когда щеки стянуло от соленой пленки после слез, Ирука оделся, сменил простыни и приоткрыл окно. Звуки теперь доносились с кухни, — после миссий (и секса) Какаши обычно был голодный, как черт. Что-то звякнуло, хлопнула дверца холодильника. Ирука, перебирая босыми ногами по холодному полу, поспешил на кухню. — Скажи мне, почему ты опять кормишь меня гребанной тушеной капустой? — встретила его спина Какаши, который шарил на полке. Он был в одних штанах, влажные пепельные волосы свисали сосульками и казались меньше своих размеров. — У тебя что, денег на мясо нет? Я недостаточно зарабатываю, чтобы поесть горячего мяса, блять? Какаши повернулся к нему, со стуком ставя на стол коробку быстрозаваривающейся лапши. Ирука сглотнул, жалея о том, что не приготовил отбивных или мисо-супа. Мясо было, он специально сходил на рынок на днях, закупившись едой, но лежало оно сейчас в морозилке. — Извини, я… я забыл приготовить, — Ирука переступил с ноги на ногу, избегая смотреть в глаза Какаши. — Забыл? Ты меня не ждал? Думал, что я сдохну там, да? Ирука вздрогнул от этих слов и поднял взгляд. — Нет… Нет! Не говори так, прости, пожалуйста, работы просто очень много, у детей скоро экзамены, я забыл. Нужно заполнить очень много бумаг, приказ хокаге… — его оправдания казались ему жалкими, и Ирука чувствовал себя еще ужасней от этого. — Меня не интересует, что там у тебя на работе. Я очень голоден, я хочу жрать. Я не буду есть твою гребанную капусту, — Какаши сдернул упаковку с лапши и потянулся к горячему чайнику. — Я неделю был на одних сухпайках. Если ты еще не забыл, они на вкус как картон. Залив лапшу кипятком, Какаши сел за стол и устало откинулся на спинку стула, проводя ладонями по лицу. В такой позе он выглядел разбитым и почему-то меньше своих размеров. Ирука только сейчас заметил, каким на самом деле уставшим был Какаши. — Завари мне чай. Часто Какаши чувствовал себя виноватым потом и старался извиниться, но ему трудно давалось это. Ирука прощал, и какое-то время все было хорошо, но потом все начиналось по новой. В любом случае, их отношения не были нормальными. Общество не приемлет таких отношений, как их, это считается неправильным. Таких, как они, осуждают, презирают, не понимают. Им приходилось скрываться, и если Какаши это удавалось лучше, то Ирука волей-неволей был на виду у всех. Родители учеников знали его в лицо, заинтересованные в том, чтобы знать, какой человек учит их детей. В штабе он проводил большую часть времени в одном кабинете с несколькими знакомыми чунинами сразу, тут уже не избежишь разговоров. И никому из них лучше было ничего не знать про отношения Какаши с Ирукой. Они вдвоем ходили словно по тонкому лезвию. Оступишься — будешь до конца жизни объектом открытого осуждения, ведь покинуть деревню, будучи ее шиноби, практически невозможно. Здесь ты рождаешься, здесь же и заканчиваешь свою жизнь. Нет, довольно, Ируке хватило этого в детстве сполна. Хотя, конечно, у него не было семьи, клана или вроде того, которые говорили бы ему, что он должен жениться на хорошей девушке и завести ребенка, а лучше два. У Какаши было то же самое. И, может быть, ему было все равно, что о нем говорят. По крайней мере, он старался делать вид, что это так. Он был слишком значим, чтобы обращать внимания на такие мелочи, но даже отношения с человеком своего пола могли поставить черные пятна на его репутации одного из сильнейшего шиноби их времени. В любом случае, Ирука был неудачником. Какаши никогда не говорил ему это в открытую, но Ирука знал, что это так. Может, кто-то скажет, что у каждого есть свое место в этой жизни — кто-то рискует жизнью, выполняя миссии высоких рангов, а кто-то копается в бумагах в теплом кабинете и учит недогенинов, но все признают, что штабная работа — скучная и рутинная. Это были внутренние органы селения, их работа была незаметной и не такой престижной, но если бы их не было, Коноха не смогла бы нормально функционировать. Мало кто осознавал это, но Ирука продолжал выполнять свою работу. Лучше хороший штабной в кабинете, чем плохой воин в поле. Это было его местом в деревне и в этой жизни. И все же, он был слабее Какаши. Он признавал это, открыто и безропотно. Много кто в деревне среди шиноби был слабее Какаши. Хотя поначалу Ирука пытался делать вид, что сила ничего не значит, но не уважать силу значит не уважать старших по званию. Какаши быстро заставил Ируку подчиниться. Вспомнить хотя бы тот раз, когда зашла речь о команде номер семь. Тогда присутствовали Третий, Куренай, Асума… Да много кто. И вот при них Какаши просто и жестко осадил Ируку. — Они больше не ваши ученики. Они мои подчиненные. Он произнес это, не сводя с него полуприкрытого, сверлящего взгляда одного глаза. И прозвучало это как «знайте свое место, Ирука-сенсей». Ирука отступил. Отдал. Подчинился. Какаши был прав, в любом случае. В мире шиноби дети слишком рано взрослеют. Слишком рано учатся убивать. Такова реальность. Кто Ирука такой, чтобы менять ее правила? Какаши был хорошим шиноби и капитаном отряда, но плохим учителем. Когда Саске сбежал из деревни, команда семь фактически прекратила свое существование. Наруто напросился в ученики к жабьему отшельнику, а Сакура ушла учится к Пятой, и это говорило о том, что на самом деле, Какаши не мог больше ничего им дать. Он мог научить их вести себя на миссиях, слушаться, подчиняться — объяснить принцип работы системы в деревне. Но по-настоящему дружной командой они никогда не были, как команда Гая или Асумы. Эти трое сами по себе были не простыми детьми с не лучшим прошлым. Можно сказать, что в этой команде собрались дети с травмированным детством с разными надеждами на будущее. Наруто с Саске вечно дрались и задирали друг друга с самого начала, но в то же время их нельзя было назвать врагами. Это ярое соперничество было одной из причин, по которой Саске ушел из деревни. Сакура, неуверенная в себе девочка, которую никто особо ни в школе, ни в семье не уважал, была влюблена в Саске — это Ирука тоже знал и видел, но взаимности на свои чувства она не получала, хоть и не скрывала их. Она оказалась словно меж двух огней — оба нестерпимо жглись и норовили сожрать друг друга, сметая все на своем пути. Все это вызывало у Сакуры чувство бесполезности, ненужности. Синдром жертвы. И вот, раздираемая подобными чувствами — завистью, невзаимной симпатией, безответной любовью, желанием быть лучше других — седьмая команда была особенной, не в лучшем смысле этого слова. А во главе нее стоял самый отрешенный, странный из всех шиноби Конохи с неясным прошлым АНБУ и явными психотравмами, которые никто никогда не лечил. Ирука знал, что Какаши был ближе всего Саске — связано ли это с тем, что Саске был Учиха, а Какаши несомненно каким-то образом был связан с этим кланом, возможно, даже был знаком со старшим братом Саске, Итачи, или тем, что они просто были близки по характерам, методике и природе боя. Это Какаши научил Саске технике тысячи птиц, которым тот потом проткнул грудь Наруто, там, где было сердце. Наруто мало об этом рассказывал, больше о том, что он не смог спасти друга и убедить его вернуться, и в его глазах была сплошная боль и вина, когда он говорил об этом. Какаши ничего не сказал в ответ тогда. А Ирука подумал о том, каково это, когда лучший друг пронзает твою грудную клетку. Какаши не справился со своими подчиненными. Это факт. Был разбор полетов в кабинете хокаге. Ирука был на месте секретаря и вел протокол. Какаши вменялись в вину самовольный уход последнего носителя уникального генома клана Учиха, халатность, невнимание к своим подопечным, непредвидение развития событий, связанных с Учихой и Узумаки, несмотря на то, что были тревожные сигналы. То, что Наруто мог умереть тогда, в Долине завершения, вслух никто не говорил. Но по взглядам хокаге, советников и остального совета джонинов это читалось ясно. Какаши косвенно подверг опасности джинчурики девятихвостого, что, наверное, было еще хуже, чем побег Учихи. Внешне Какаши оставался спокойным, только голову держал, чуть склонив, как это делают провинившиеся собаки перед хозяином. Молчал и отвечал только по делу. Вину свою признал, целиком и полностью. Когда Ирука случайно пересекся с ним взглядом, Какаши быстро отвел его, тряхнув своей челкой. Ирука мог бы позлорадствовать над ним, вспомнив те слова про учеников и подчинённых, но не видел в этом смысла. Ируке было почти жалко его. Формально от командования седьмой команды Какаши не отстранили. Но как таковой ее уже не было. Никакого дела не завели — оно понятно, кто будет отстранять действующего джонина S-ранга от его обязанностей, когда в деревне и так не хватало шиноби? Но Ируке показалось тогда, что Какаши изменился, неуловимо, почти незаметно, но изменился. Уход Саске действительно сказался на нем. Капитан, не уследивший за своими подчиненными — плохой капитан. Наруто слонялся по деревне, прибиваясь то к одной команде, то к другой, напрашиваясь на миссии. Сакура следовала своему желанию стать сильнее и постигала медицинские дзюцу под присмотром Пятой, почти не отправляясь на миссии. Оно и понятно, она только-только осваивала мастерство ниндзя-медика, но у нее определённо были к этому способности, и Ирука был рад за нее. И при этом у Наруто и Сакуры было одно лишь желание — Саске. И если Сакура была неуверенна в своём возлюбленном, казалось, скажешь слово, и она тут же откажется от него и отдаст под суд Конохи, то Наруто был готов бороться за Саске до конца. Это было похоже на одержимость. Ирука не так часто общался с Наруто, когда тот ушел — находясь в путешествии с Джирайей, Наруто изредка писал ему письма. Чаще жаловался на эро-сенсея и спрашивал, как поживает Ирука-сенсей? Какаши-сенсей? Сакура-чан? Ирука кусал кончик кисточки и первым делом писал про Сакуру. О себе говорил два слова — все хорошо. О Какаши одно — нормально. Что ещё он мог сказать? Ирука мог сказать, что худшее, что могло придумать человечество — бумажная работа. Работа с документами, таблицами, графиками, отчетами, выписками, протоколами, описями просто высасывала из него все соки. Поначалу Ирука с энтузиазмом возился с бумагами, но она была однообразной, а главное — по большей части бесполезной. Можно было обойтись без трех справок, чтобы получить комплекты постельного белья для джонинского общежития, например. Или не делать описи отчетов за прошедший год, которые хокаге даже не читает, и в итоге они пылятся в архиве среди груды таких же бесполезных одноразовых документов. Все это заставляло Ируку чувствовать себя бесполезным. Он ненавидел себя за то, что работал медленно, главным образом из-за того, что прокрастинировал — выводил одну строчку, откладывал кисть, зевая, переключался на что-то другое или отвлекался на чай. А сроки поджимали, некоторые документы были срочные. Иногда приходилось сидеть по ночам, что тоже являлось поводом для раздражения Какаши. Академия была небольшой отдушиной Ируки. Ему нравилось учить детей. Но чаще всего они были невыносимыми, и он не мог ничего с этим поделать. Он старался соответствовать идеалу учителя, — справедливого, доброго и в то же время строгого, понимающего. Но вместо этого он позволял себе иногда кричать на учеников, чтобы добиться послушания и дисциплины. Он понимал, что был просто рядовым учителем. И он никогда не признается себе в том, что ненавидел Наруто. Казалось бы, за что можно было ненавидеть ребенка? Но что-то темное постоянно гложило Ируку изнутри при виде него, как и большинство людей в деревне. Ирука боролся с этим чувством, повторяя себе, что никто не виноват в смерти его родителей кроме девятихвостого демона-лиса. Наруто не демон-лис. Наруто жертва. Говорят, когда что-то повторяешь много раз, то начинаешь думать также. Видимо, это сработало и с Ирукой. Во всяком случае, он ничего не мог изменить, а Наруто слишком напоминал ему себя самого в детстве. Только у Ируки не было этой силы — веры в кого-то и во что-то, настолько сильной, что та способна была свернуть горы и рассечь водопад. Заурядная жизнь заурядного шиноби. Иногда это вызывало тоску. Такую, которая хватала за горло и медленно душила, липкая, как паутина. Ируке не хотелось ничего делать, но он обязан был. Во благо своей деревни. Какаши тоже жил во благо своей деревни. Нравилась ли ему такая жизнь, Ирука не знал, не спрашивал. Нравилась ли ему жизнь с Ирукой, он тоже не знал. Во всяком случае, Ирука был удобным для Какаши, потому что всегда можно было вернуться куда-то, где тебя ждут. Какаши вообще было сложно читать, потому что это был человек без лица, который старался не обращать на себя внимания. Но привычки многое могли рассказать о человеке. И пристрастие Какаши к провокационным книжкам сомнительного содержания на самом деле объяснялось не их высоким рейтингом и описание сексуальных сцен. Какаши читал их ради сюжета, потому, что они заставляли его вспомнить чувства, которые давно в нем угасли. Ирука видел стопки этих книг. Все они были зачитаны до дыр, с потрепанными корешками, с закладками и загнутыми страницами на особо важных для Какаши моментах. Ради интереса Ирука однажды просмотрел эти закладки, хоть и получил потом вечером недовольный взгляд Какаши и его слова не трогать больше его вещи без разрешения. Отмеченные моменты в книгах были просты и обыденны до безобразия — там описывались вечерние неспешные танцы у играющего магнитофона, разговоры о любви, о планах на будущее, подготовка к празднику в честь цветения сакуры, семейные ужины, свадебная церемония с детальным описанием чувств жениха и невесты. На последнем моменте Ирука закрыл книгу. — Не трогай мои вещи. Если хочешь, попрошу у Джирайи для тебя отдельный экземпляр, — сказал Какаши сквозь маску. — Хотя, он разорится с этого, наверное, пожалей старика. — Ты бы хотел жениться? Завести семью, детей там, — спросил вместо этого Ирука, отчего-то почувствовав себя неловко от собственного вопроса. Но как обычно он действует раньше, чем думает. Какаши замирает на мгновенье, а потом словно стряхивает с себя этот вопрос. — А что, кто-то есть для меня на примете? Или сам хочешь быть моей женушкой? Этот сарказм вызывает у Ируки глухое раздражение, но оно подавляется выработанными за годы рефлексами и инстинктом самосохранения. Он наблюдает, как переодевается Какаши — бряцает жилет о пол, змеями сползают посеревшие за день бинты с ног. — Просто спросил. Вдруг ты хочешь чего-то другого, а я тебе мешаюсь, — Ирука сам удивляется возникшей обиде, которая, как пятна чернил на бумаге, проступает в его голосе. — Если и есть кто-то в этой деревне, кто готов связать свою судьбу с другоубийцей и сыном самоубийцы, то, пожалуйста, покажите мне его, и я скажу, что это ты, Ирука. Они повязаны. Какаши не надевал на него ни поводка, ни кольца, но Ирука знал, что он теперь не сможет никуда уйти. Хоть сбежит на край света, но в голове будет только одно — Какаши. Об этом не пишут книги, не воспевают в стихах или песнях, как любовь, потому что это чувство сильнее нее. Что-то, что Ирука не мог бы объяснить словами, потому что это надо почувствовать, чтобы понять. Ирука ничего не говорит. От Какаши остается один сплошной темный силуэт, когда он скользнул к нему по кровати, одетый в черную униформу. — Странно, что ты вообще об этом спрашиваешь, после того, как я трахал тебя прошлой ночью, — говорит Какаши, неровно усмехаясь, словно находит это забавным. Ирука отводит взгляд, потому что промелькнувшая усмешка на его лице узкая и острая, как лезвие ножа. — Просто думал о том, почему мы вообще вот… здесь. Вдвоём. Это странно, — признается Ирука. О своих чувствах говорить всегда сложно, о чужих — тем более. — Хочешь уйти? — Нет. Какаши едва заметно кивнул, тряхнув челкой. — Прости, — неясно говорит он, непонятно, за что извиняясь, но Ирука уже знает. Какаши всегда есть за что извиняться. — Ничего, все нормально. Просто… пожалуйста, не говори никогда, что умрешь. Ирука опустил взгляд, вспомнив запах сырого камня и земли и черные скорбные одеяния. Он слишком хорошо их знает. — Если бы тебя не стало, — говорит он не зная, что несет, — я бы… я не знаю, как смог бы быть дальше. Ты же знаешь, я бы никогда не желал тебе смерти. По взгляду Какаши Ирука видит — не верит, не может верить, но хочет. Он пододвигается ближе, и Ирука неотрывно смотрит ему в глаза, пока его лицо, без маски, приближается. — Все умирают. Переживешь, — отвечает Какаши, и Ирука думает, скольких пережил Какаши. Он целует его, наклоняясь вперед первым. Поцелуи опять были горькими на вкус. Такими же горькими, как слезы по утраченному, тому, чего уже нельзя вернуть. — Почему ты все время думаешь о смерти, — пробормотал он в губы Какаши, прикрыв глаза, его лицо опаляло дыханием от близости. — Я могу умереть в любой момент, как и любой другой человек, — ответил Какаши. — Как и ты. — Что-то случилось? — хмурится Ирука, подняв на него взгляд. Он позволяет себе вглядываться в лицо Какаши, пока они сидят так близко, как только могут, и по его телу пробегает краткая дрожь. — Сейчас очень неспокойно. Что-то… происходит. — Что происходит? — Рассвет. Происходит рассвет, — помолчав, отвечает Какаши. — Никто не знает, что именно они затевают, но это плохо для всех. Конохе… угроза сильнее всего. Скорее, она их… объект внимания. Он замолчал, видимо, обдумывая, не слишком ли много рассказал Ируке, у которого по рангу не могло быть доступа к подобной информации. — Будет война? Эти слова дались Ируке легко, будто бы они ничего не значили. Но они повисли тяжелым свинцом в воздухе, словно подвешенные. Вместе с ними появилось негласное предчувствие, такое, какое бывает перед грозой. Душное затишье. — Я не знаю. Знаю только одно, что солнце взойдет всегда, где бы оно ни было.