Импровизация на тему Импровизация

Антон устал мёрзнуть. Дома, на улице, в любом помещении ему всегда холодно. Не спасает ни худи поверх футболки, ни даже подштанники, которые он всеми фибрами души ненавидит. В чертовом универе дубак - каждый класс проветривается каждую перемену, каждое окно открыто. – Суки, они хотят чтоб я сдох... Простонав эти слова сквозь зубы, Антон плюхнулся за парту рядом с другом в своем пуховике. Закрыв глаза, он почувствовал, что даже глазные яблоки были прохладными. Учиться не хотелось просто до слез, но мужчины не плачут, по этому Антон тихо ронял слезы внутри себя. Оставался последний урок - немецкий. Если честно, то весь поток в котором учился Антон не любил этот предмет. Точнее не то чтобы не любил, все буквально спали на нем в открытую, общались друг с другом или сидели в телефонах, абсолютно игнорируя учителя. В такие моменты Антону было искренне жаль Арсения Сергеевича. Когда его взгляд становился печальнее от вида такого неуважения и неблагодарности. Когда движения молодого учителя становились скованными, а голос тише. Арсений Сергеевич тогда прятал руки и взгляд в книгу, всегда лежащую у него на краю стола, замолкал. И так до конца урока он погружался в свой мир в толстом переплете, а Антон погружался в эту грустную мимику, тусклый взгляд. Ему нравился этот "грубый" язык, нравилось то, как он звучит из уст самого учителя, нравилось к каждому уроку готовиться как к контрольной и, иногда, даже поддерживать короткую беседу с Арсением, пока словарный запас Антона не иссякал. В эти моменты голубые глаза наполнялись особыми оттенками эмоций. Все это Антон любил. – Also, Studenten, hallo. (Нем.: Итак, ученики, здравствуйте.) Антон бойко поздоровался в ответ на фоне унылого шума остальных. Арсений с интересом подошёл к его парте и завязал привычную беседу, ставшую негласным ритуалом для начала каждого урока. – Sind Sie kalt? (Нем.: Тебе холодно?) – Ja, ich kann mich nicht warm halten. (Нем.: Да, не могу согреться.) – Dann, – Арсений наклонился ближе, что бы сказанное было услышано только Антоном, – was ist mit einer Tasse heißen Tee nach dem Unterricht? (Нем.: Тогда, что насчёт чашки горячего чая после уроков?) – Ich habe kein Recht zu verweigern, Arseniy Sergeevich. (Нем.: Не имею права отказаться, Арсений Сергеевич.) Антон широко улыбнулся в ответ на теплую улыбку учителя. Учебный день заканчивался прекрасно. Сегодня они просто разговаривали по душам. Антон грел руки о большую чашку чая, которую Арсений Сергеевич держал в кабинете специально для него: белая, с розовым принтом заснеженного города и надпись "Berlin". Шутки про то, что это самая мужская кружка на свете не покидала начала их уютных посиделок. Они говорили о городах, Антон поделился мыслью, что на каникулах хочет съездить в Питер. Ведь Арсений приехал именно оттуда, но эту мысль он оставляет при себе. В кабинет заглядывает Добровольский - преподаватель русского и литературы, наигранно обижаясь на то, что его не позвали пить чай. Они смеются, Павел стаскивает с их стола шоколадную вафлю и покидает холодную аудиторию. Арсений уходит в свои мысли, изредка хмурясь и натягивая на руки рукава наверняка холодного свитера. Антон пользуется возможностью смотреть на Арсения вблизи. Очень удивительно, что его поток, вроде бы молодых людей, так в штыки воспринял молодого учителя. – Не справедливо... – Что именно? – Отношение моего потока вам... – Антон потупил взгляд в кружку. – А в других так же? Арсений дёргает бровями, отводя взгляд в окно. – Не знаю, Kind. (Нем.: Ребенок.) – Я давно не ребенок, Арсений Сергеевич. Антон насупился, Арсений рассмеялся, качая головой. – Да-да, не ребенок. Иди давай домой, хватит здесь мёрзнуть. Они распрощались, а Антон, придя в общажную комнату, закутался с головой в одеяло, засыпая и уже ожидая следующей пятницы. Неделя прошла трудно и муторно. Учеба-общага-общага-учеба. В следующую пятницу Антон наплевал на всех и пришел только на одну пару - немецкий. Настроение Арсения Сергеевича быстро передалось и ему, они снова перебросились парой фраз и началась пара. Сегодня они изучали новую тему. Вдруг кто то бесцеремонно прервал учителя громким, насмешливым возгласом. – Арсений Сергеевич, а вы гей? Антон внутренне подобрался, а немец, кажется, поперхнулся своей лекцией. – К чему...кхм, такие вопросы? Брови нахмурены, а в глазах, быстро скользнувших в сторону Антона, читалась толика беспокойства. – Да я так, просто интересуюсь. Нашли ваши фотки в молодости. Рядом с человеком тихо рассмеялась группа таких же. Карандаш Антона треснул в руке. Он встал, нарочито медленно прошагал под удивленный взгляд Арсения Сергеевича к сокурснику и встал, угрожающе смотря сверху вниз. Димка, подскочивший к другу, осторожно тянул его за руку на место. Антона выбесить можно было очень легко, он это знал не понаслышке. Повисла тишина, прерываемая лишь шарканьем куртки. Арсений отмер, стыдливо опуская глаза, потому что понимал что он взрослый человек, который должен уметь постоять сам за себя, а в результате что? За него заступается ученик. – Антон, сядь на место, пожалуйста. Шастун выдохнул, вдохнул и прошел обратно за парту. Нервно дёргая ногой, он еле досидел до конца и ушел первым, даже не оборачиваясь и совсем, кажется, забывая о том, насколько одному человеку нужно его присутствие сейчас. Арсений тяжело вздохнул, тихо закрыв дверь пустого кабинета. Его путь лежал в кабинет друга - Павла. – Надо было все таки уже забрать свои документы с этой работы и свалить обратно в Омск. – Ну и что бы ты там делал, а? Ты же сам бежал от того места как от огня. Арсений остановился у окна кабинета. В тишине раздавались лишь звуки бьющейся об чашку чайной ложки. Он вздохнул. – Когда нибудь я бы вернулся... А чем раньше - тем лучше. Арсений отчётливо понимал что здесь оставаться ему не было смысла ни в прошлом году, ни в этом. Он опять устал от людей, опять устал от насиженного места. И единственное, куда он мог вернуться - старый дом где то в глуши. Дом, окутанный печалью и воспоминаниями. В дверь тихо постучались. В проёме показалась чужая светлая макушка, а следом разбитый кровоточащий нос, ссадина на скуле и кровь на разбитых улыбающихся губах. – А я вам это, сладкое к чаю принес. И лыбится стоит во все тридцать два, то и дело вытирая рукавом, измазанной в грязи толстовки, текущую из носа кровь. В руках - шоколадки, на руках - разбитые костяшки. Глаза Арсения Сергеевича можно было отправлять в книгу рекордов Гиннеса чтобы побить все рекорды по размеру. – Что ты натворил?! Павел Алексеевич тактично удалился, прихватив одну из шоколадок. Арсений Сергеевич полез в шкаф за аптечкой, сажая непутёвого ученика в кресло. Они молчали, лишь только Антон шикал иногда от боли. – Ну вот зачем ты полез? Спрашивать о том где, с кем и из-за чего он подрался смысла не было. Антон нервно зажевал внутреннюю сторону губы. – Я просто... Он завис, как бы размышляя стоит ли сейчас что то говорить. – Просто. Он снова широко улыбнулся, игнорируя боль в губах от ран. Арсений покачал головой. Сегодня они наконец-то пьют чай. Следующая неделя начинается для Антона крайне горькой для него новостью. Арсений Сергеевич уволился и им ищут замену на немецкий. На следующем перерыве, Антон бежит в кабинет любимого учителя что бы, запыхавшись, остановиться под дверью. – Я не могу так больше, я не могу так работать! Я не могу справиться не то что с учениками, я с собой справиться не могу! – Арс, блин, не истери. Успокойся, иди к нашему главному и забери свои бумажки. Я не отпущу тебя в этот твой сраный Омск, ты же там загнешься. – Не загнусь. У меня есть дела. – Да ладно! Какие, позволь спросить? – Дом надо восстанавливать. Этот сухой ответ Арсения Сергеевича почему то заставляет Добровольского замолчать. Дверь открывается, учитель немецкого чуть не врезается в Антона, и, не говоря ни слова, лишь опускает глаза и уходит. Кажется, навсегда. Антон потеряно смотрит на преподавателя искусств, который лишь вздыхает и отправляет его учиться дальше. Впервые Антон встречает пятницу полным прогулом всех пар. Он настойчиво долбит сообщениями Добровольского до всеобъемлющего бана в соцсетях. Но даже так, Антон ждёт окончания его последней лекции, что бы молчаливым хвостиком встать перед машиной, загораживая путь. Они минут 10 играют в гляделки, пока передняя дверь машины не открывается со словами "Задолбал, залезай". Шастун молчит - Добровольский не спрашивает. Что происходило между этими двумя всё полугодие понимали, наверное, только молчаливые кружки, омываемые чаем каждую пятницу, и, может, ещё стенд с берлинской архитектурой в кабинете иностранного языка, где они встречались каждый перерыв. Павел Алексеевич высаживает его где то на проспекте, даёт точный адрес, напутственно молчит, роняет тихое: – Не переусердствуй. И уезжает. Антон, промочив кеды в лужах растаявшего снега, топчется у подъезда долгие три минуты, пока дверь подъезда не открывает сам Арсений Сергеевич. Он стоит, глядит в упор, отходит, выкидывает мусор и не сказав ни слова пропускает Шастуна за собой в подъезд. Арсений, может, сказал бы: "Добро пожаловать в парадную", но увы, они были в Москве, где подъезды чуть чуть лишь не напоминали спуск в преисподнюю. Квартира Арсения Сергеевича обладала тем ощущением приятного одиночества, когда стоит тишина, лежит несколько книг с закладками, а в кухонных шкафах набор из трёх тарелок и столовые приборы на одного. В какой то момент Антону показалось, что он смотрит на мир через грязную пленку. Все серое, смазанное, не цепляющее взгляд, он будто во сне ходил всю эту неделю. Не запомнил ничего. И снять эти очки смог только сидя на чужой кухне, наблюдая, как Арсений Сергеевич наливает чай и садится напротив. Сначала на кухне тихо, а потом - слово, фраза, мысль и они снова болтают, словно только-только закончился урок немецкого. – Вы правда хотите уехать? Антон наконец, озвучивает этот страшный для него вопрос. И смотрит так по щенячьи, что Арсений утыкается взглядом в кружку и молча кивает головой. – Тогда я заберу документы тоже. Арсений Сергеевич смеряет его хмурым взглядом, но потом расслабляется. – Ты не сделаешь этого, Антон, подумай о маме хотя бы. Антон парень горячий и Арсений уверен - он не доведет это дело до конца. Таких он встречал немало. Мимика на лице парня на какой то момент застыла. – Я сделаю, если вы не вернётесь. – Не сделаешь. – Сделаю. Шастун вскакивает с места под удивленный взгляд учителя и, не сказав не слова, уходит из квартиры в непросушенной обуви. У Арсения нет сил что бы реагировать бурно на этот выпад. Он устало зарывается пальцами в волосы - от мысли, что этот пацан готов все бросить ради того, чтобы он остался, появляется лёгкая улыбка, а потом боль от осознания, что он чертов эгоист. Естественно, забрать документы Антон просто так не может. Павел Алексеевич очень вовремя появляется в кабинете директора, откуда почти волоком тащит его за шкирку в свой кабинет. До драки оставалась лишь малая доля терпения у обоих. Добровольский тычет ему пальцем в голову и зловеще шепчет: – Ты своей головой вообще думаешь? У тебя там хоть что нибудь есть или пусто? – Есть. Вот здесь. Антон с таким потерянным видом кладет себе руку на сердце, что Добровольский буквально читает у него на лбу: мозгов у меня нет. Он вздыхает и закатывает глаза. – И почему все это дерьмо валится именно на меня. Они молчат, а потом Павел Алексеевич отправляет его в общежитие, сославшись на дела. На следующий день Арсения Сергеевича на квартире нет. Он не отвечает на звонки и сообщения. Павел Алексеевич тоже молчит. – Ну что мне нужно сделать что бы вы сказали где он?! – О, а вот это интересно. Учитель отклоняется на стуле, чуть покачиваясь. – Я дам тебе его полный адрес, если ты хорошо сдашь летнюю сессию, но, – этим словом он буквально затыкает рот Шастуну. – Ты будешь обязан доучиться здесь до конца, ты меня понял? Антон завис взглядом на протянутой руке и с тихим "А, к черту" пожимает руку мужчине. Он сделает все, чтобы вернуться к Арсению Сергеевичу. *** Омск - город воспоминаний. Приятных и не очень, грустных и потяжелее. А ещё есть дом. Дом в котором каждая вещь имеет свои следы в памяти. Место, где он не был долгие двенадцать лет. Все покрыто толстым слоем пыли, а на столе все та же записка, оставленная им. "Дом твой. Отец" Развод это всегда тяжело. Ему предшествуют ссоры, крики и скандалы, а сопровождают раздел имущества, слезы и дети. Арсений наверное отдал бы все, чтобы не возвращаться в прошлое в мыслях. Со своими страхами надо бороться, иначе это превратиться в кошмар. Кошмар Арсения стоит прямо перед ним в зеркале - восемнадцатилетний юноша, только окончивший школу, в потрепанных кедах и синяком на скуле - отстоял свое. Он помнил как сорвался тогда и трусливо сбежал. Собрал все сбережения и уехал в другой город, настолько далеко насколько можно было. Омск - странный город. Большой, прохладный и странный. Как сам Арсений. Хотя на счёт прохладно Антон наверное погорячился. Лето, двадцать пять плюс градусов, солнце печёт. Жарища невозможная. Зато улыбка с лица не стирается даже отсутствием кондиционера в такси. По Гугл картам они добираются до нужного поселка достаточно быстро, чтобы умереть от жары. Перед ним дом. Дом Арсения Сергеевича, к которому Антон стремился целый год. Он не знает как отреагирует учитель на его приезд, может даже придется ехать обратно, но, ему это необходимо. У Антона ощущение что он приехал в деревню: грядки, накрытые тепличками, шланг прямо посередине дорожки к дому. И Арсений, копающийся в цветах на карнизе одного из небольших окон. Арсения Сергеевича, слушающего музыку, Шастун, наверное, не видел никогда. Казалось, что такому человеку в принципе не присуще слушать музыку именно в наушниках, ему бы скорее подошёл старый граммофон с атмосферным потрескиванием иглы об пластинку. Арсений Сергеевич с криком отскакивает от него, держась за сердце, когда поворачивается. Шастун чудом остаётся невредим, увернувшись от садовой лопатки в чужих руках. – Хоть бы предупредил! Антон тактично молчит о том, что уже больше полугода как его сообщения остаются непрочитанными. Они оба молчат, оба не знают что говорить, оба не знаю как себя вести. Антон во все глаза, прямо смотрит на Арсения Сергеевича, подмечая изменения. Но их нет. Но все такой же, только с бородой, которая совсем не вяжется с его огромными голубыми глазами. Так странно. Они сидят на кухне в полной тишине и снова, слово за словом, они выходят на приятный разговор, ожидание которого грело душу Антона. Хотя, не только ему. – Я люблю вас, Арсений Сергеевич. Антон это говорит так, между делом, словно рассказывает о любимом вкусе сока или мороженного. Арсений отвечает ему с той же интонацией. – Я знаю. Улыбка, ее зеркальность, и словно не было этих долгих месяцев разлуки, словно они только что закончили урок немецкого и обсуждают новый фильм, только вышедший в кино. – Арсений Сергеевич. – Ну что опять? – Я тоже гей. – Ты дурак?