Горячее Катона

      — Да как ты это делаешь?       Полдень слепит глаза и солнечный жар июля пробирается под кожу, а они стоят на берегу широкой реки, наблюдая за испарившимся огненным шаром и бурлящей водой. Заканчивается вторая неделя их тренировок Катона, в которых успеха намного меньше, чем упорства и уверенности.       — Только не говори, что не можешь.       — Я не сказала такого! — Сакура поворачивается к нему, чуть нахмурившись. — Просто я не понимаю, что делаю не так.       Саске только вздыхает, поднимая голову и закрывая небо рукой в тщетной попытке спастись от горячих и слепящих лучей солнца.       — У тебя ожоги на щеках, — бросает Саске, проследив за очередной неудачной попыткой.       Он не уверен, слышится ли ему упрямое «пройдут» или это бредни, вызванные перегревом, но то, как Сакура вновь начинает складывать печати, точно не галлюцинация. Саске перехватывает её руку и через мгновения, поняв, что сопротивления не последует, разворачивает Сакуру лицом к себе.       Саске осторожно, едва дотрагиваясь, подносит ладонь к щеке. Даже так он чувствует, какой жар исходит от кожи. На его лице, наверное, проскальзывает недовольство и волнение, на что Сакура отвечает хитрым взглядом и тихим смешком, отрывая от созерцания процесса исцеления.       Глаза, горящие упорством, и пересохшие губы с маленькими ранками от огня. Их касаются пальцы с подрагивающим зеленоватым свечением, медленно залечивая. Саске старается сдерживать дрожь от горячего дыхания, обволакивающего подушечки пальцев, и контролировать количество собственных выдохов.       У них пересыхает в горле, когда они обводят чужие губы взглядом и чувствуют, что сейчас умрут от желания коснуться их своими. Кажется — хотя возможно это только шелест далёких деревьев — что слышно, как громко и гулко колотится сердце в груди напротив.       Они не понимают, кто из них первый срывается. Но вскоре осознают, что прижимаются друг к другу. И свободного пространства почти не остаётся. Целуются, раскрытыми ртами дышат. Одним жарким воздухом, деля вдохи на двоих. Просто близко, просто друг другом.       На языке — жжёная сладость фруктового мороженого из поселения неподалёку, но Саске это не останавливает, а лишь раззадоривает. Как и усиливающаяся хватка на его затылке — вполне заслуженная, надо признать.       Но Сакура не препятствует, когда Саске отрывается от её припухших губ, носом проводит по исцелённой щеке и задерживается на шее, горячо выдыхая её имя. Лёгкие обжигает при каждом вдохе, но Саске повторяет одно единственное слово-имя, словно в лихорадке, касаясь губами нежной кожи.       Там, где Сакура дотрагивается до него, кожа будто зудит от огня. Саске уже давно знает, что не может позволить себе ни одного другого прикосновения, потому что на свете нет прикосновений, способных заменить эти. Она касается шеи, выпирающего позвонка, а по его спине струится жар, знакомый и небывалый.       Сакура гладит бережно по щеке другой рукой, и Саске смиренно и молча отстраняется. В омуте её ласковых затуманенных глаз остаётся только сгореть, разлетевшись по миру кучкой невзрачного пепла. Восстать из чёрных хлопьев и золы подобно огненному фениксу? Только для того, чтобы вновь погибнуть от этого взгляда.       Сакура не нуждается в техниках огня: она и так главная опасность для Саске.       — У меня… — голос непривычно сиплый, и Саске напряжённо сглатывает. — У меня есть идея, — шепчет он, оставляя на исцелённых губах краткий дразнящий поцелуй.       — Ей лучше оказаться успешной.       Они встают перед рекой вновь, только в этот раз Саске позади, как поддержка для Сакуры, как её опора и помощь. Он кладёт ладонь поверх белого круга на её спине и делится своей чакрой, предрасположенной к Катону. Сакура складывает печати, и Саске синхронно, чтобы не разорвать образовавшуюся нить чакры, откланяется на глубоком вдохе и так же слаженно наклоняется. Над спокойным течением реки вспыхивает яркий и обжигающий огненный шар.       Саске облегчённо выдыхает: идея была не такой уж бредовой и — главное! — успешной.       Когда он убирает ладонь со спины Сакуры, на её одежде вместо белого круга видит красно-белый веер — символ его клана, его семьи. Как же долго это сочетание жгло ему глаза, напоминая, что он в момент потерял всё, чем дорожил, и клановый герб — всё, что у него осталось.       Но сейчас — Саске надеется, что Сакура не заметит его смущения — он понимает, что не видел ничего прекраснее до этого момента. И хоть сегодня это остаётся лишь странным наваждением, Саске улыбается в ответ на почти детский восторг Сакуры и с радостью принимает столь порывистые и жаркие объятия, пока его ладонь вновь накрывает белый узор на её спине.       — Как и ожидалось, — по-доброму усмехается Саске. Через пару дней практик он, несомненно, признается, что отдал так мало чакры, что едва почувствовал изменения. — Я не сомневался в тебе.       От звонкого смеха окатывает горячими мурашками. Иногда Саске кажется невозможным, что кто-то его может любить вот так. Просто любить за то, что он есть. Однако он не позволяет себе думать о том, что Сакура с ним только ради фамилии и красно-белого герба на одежде. Наоборот, осознание существования любви во имя любви приводит его к мысли обжигающей и приятной: «С этого дня, Сакура, ты по праву и с гордостью можешь носить символ клана Учиха».       — Я могу получить заслуженную награду?       — Я не помню, что получал что-то после лекций по исцелению.