Глупый ребёнок

      Попав в свои двадцать три в дом богатого бизнесмена, Хосок наивно предполагал, что в его обязанности будет входить охрана и защита его семейства, в чём парень действительно был хорош: особо в толпе он не выделялся, поэтому всегда мог находиться где-то рядом, не привлекая особого внимания; в ближнем бое ему не было равных, а за поясом под шерстяной жилеткой на всякий случай был припасён «дамский» пистолет. Официально Хо называли важным словом «телохранитель», хотя по сути он стал нянькой для избалованного сынка семейки Мин.       Три года назад, только-только устроившись, Хо был очень польщён тем, что ему предложили отужинать в окружении семейства, в знак знакомства. Со стороны Мин казались безупречными: богатые и статные родители сидели во главе стола в окружении пятерых чистеньких и опрятных детишек, все как один похожих на мать. Взрослые осыпали Хосока вопросами, старшие дети увлечённо поддерживали беседу, пока младшие уже расправлялись с десертом. Во всей этой лощёной идиллии выделялся только средний сын, Юнги. Лицо у мальчика было спокойное, глаза раскосые и задумчивые, черты мягкие и круглые, одет был строго, но с иголочки. Он вёл себя сдержанно: говорил сухо и коротко, изредка бросая на Хосока бесстрастный взгляд. Хо подумал: «С этим ребёнком не будет проблем», — но чертовски ошибался.       В свои тринадцать Юнги любил крепкий отцовский бурбон и дрянные сигареты. Родителей часто не было дома, старшие брат и сестра приезжали из университета только на праздники, а младшие учились в частной школе за границей с проживанием, поэтому мальчишке ничего не мешало уходить в длительные загулы. Впервые застав Юнги в таком состоянии, Хосок был несказанно удивлён, хоть и до этого слышал много историй о детишках богатых родителей, балующихся не только алкоголем, но и наркотиками.       — Вы пили? — спросил Хосок. Еле держась на ногах, мальчик без стеснения вытащил из кармана сигарету и какую-то раритетную зажигалку. Хо сразу выбил её из рук ребёнка.       — Эй! — воскликнул он, толкнув мужчину в грудь. Хосок был куда крупнее него и выше, так что ему такой жест — что лёгкое прикосновение. — Отдай!       — Не думаю, что вашим родителям понравятся ваши увлечения. Тем более, в таком нежном возрасте.       — А что ты сделаешь? А? — дерзко бросил Юнги. Впоследствии Хосок ещё долгие годы будет слышать гнусавое «А что ты сделаешь?» — Расскажешь им, да?       Хосок молча смотрел на мальчишку; в его лице не осталось и следа той вдумчивости.       — Псина! — выплюнул Юнги ему в лицо. Не стоит скрывать, что Хосок был шокирован таким поведением мальчика, но «псина», как оказалось, была лишь малой частью его богатого лексикона. — Без моей команды ты даже вздохнуть не посмеешь, понял? А если даже пикнешь что-нибудь, то я скажу родителям, что ты до меня домогался.       Хосок не смог сдержать смешка.       — Да! Да, я так и сделаю! — возмутился Юнги с детским остервенением. — Скажу, что ты — грязный пидрила, и тебя вышвырнут, усёк? А теперь отдай зажигалку!       Зажигалку Хосок, конечно, не отдал. Негодованию Юнги в тот вечер не было предела: он кричал, топал ногами, угрожал, но Хосок оставался непреклонен. Демонстративно перевернув журнальный стол, мальчишка вихрем метнулся в свою комнату. Хо даже не знал, что ему стоит сделать — уволиться и бежать отсюда или доложить обо всём родителям Юнги? В конце концов решил, что этот случай единичный и даже посмеялся над первой своей мыслью: «Я что ли не справлюсь с тринадцатилетним ребёнком?»       Справлялся, но с огромными усилиями. Забавно, что Хосока нанимали для того, чтобы он защищал невинного мальчишку от посторонних людей, но его приходилось спасать от себя самого. Юнги пил как лошадь и дымил как паровоз почти каждый день, отмахиваясь от всех Хосоковых нравоучений. Как он только не пытался достучаться до мальчика, объясняя, что от его сохранности зависит не только его жизнь — всё без толку. Он по-прежнему надирался дома, а если его за этим занятием заставала горничная, — пихал ей деньги.       Но больше всего Хосока изумляло искусное умение Юнги лгать, преображаться за долю секунды. Бывало, что после длительного запоя, сопровождаемого громкими истериками, мальчик за какие-то пятнадцать минут приводил себя в порядок, надевал маску настоящего послушника и встречал родителей с распростёртыми объятиями. Те одаривали его лишь коротким оценивающим взглядом.       — Как вы тут? — спрашивала мать и у Юнги, и у Хосока, но смотрела именно на сына. Хо вспоминал все проклятья и самые грубые ругательства, которыми его осыпал мальчишка и с ужасом ожидал, что тот выдаст какую-нибудь безбожную ложь, в которую непременно поверят его старики, но Юнги отвечал:       — Прекрасно.       Хосок думал, что для Юнги он — всего лишь игрушка; нянька, которую очень весело донимать, но, похоже, он ошибался. Отчего-то он гневался на проступки мальчишки, и злость застелила ему глаза.       Иногда наступали моменты затишья, когда Хосок, как никогда раньше, был близок к настоящему Юнги. В такие дни мальчонка становился мирным, не пил, почти не курил, запирался в комнате, впадая в дремоту, и жизнь в доме замирала. Местная экономка, насмешливо изогнув бровь, заявляла: «Это ему время от времени накатывает, скоро опять, того и гляди, буянить начнёт». Хосок только задумчиво кивал.       Однажды Юнги заболел. Эта новость дошла до Хосока поздно, поэтому он имел неосторожность заглянуть в комнату своего подопечного, ожидая стабильно увидеть там расставленные вдоль кровати бутылки и забитую пепельницу, но на этот раз всё обстояло не так.       Пахло медикаментами и гербарием. Шторы были наглухо закрыты, не позволяя солнечному свету проникнуть. На прикроватной тумбочке стояли полупрозрачные коричневые склянки, рядом с книгой — тоненькой, в твёрдом переплёте с золотистой надписью «Над пропастью во ржи» — валялись блистеры из-под таблеток и целая гора салфеток. На двуспальной кровати под огромным одеялом лежал Юнги, тихонько посапывая. В сравнении с громадными подушками и тяжёлой антикварной мебелью из настоящего дерева мальчик казался мышонком посреди поля.       Лицо у него совсем опухло, на лбу выступила испарина, и чёлка намокла; щёки вспыхнули алыми розами. Грудь лихорадочно вздымалась и опускалась, на вдохе юноша неуклюже шмыгал носом и хмурился. Юнги выглядел так беззащитно, что Хосоку даже стало его жаль.       Вдруг ресницы дрогнули, — мальчик проснулся. Опомнившись, Хосок попытался закрыть дверь, но его остановило хриплое:       — Не надо. — Юнги закашлялся. Хосок встал в дверях, немо уставившись на него.       — Вам что-нибудь нужно? — не столько по долгу службы, сколько из банального человеческого сочувствия спросил Хо.       Юнги промямлил что-то невнятное. Хосок, сконфуженно улыбнувшись, подобрался поближе к подопечному и сел на стул рядом с кроватью. Юнги проводил его взглядом; спросонья маленькие глазки болезненно блестели.       — У меня всё есть, — еле-еле просипел Юнги. Хосоку стало очень неловко, он снова попытался уйти, но мальчонка схватил его горячей рукой. — Только не уходи, пожалуйста… Мне так одиноко, господи… Пожалуйста, только посиди со мной!       — Хорошо-хорошо, — успокоил его Хосок, снова присаживаясь рядом.       На Юнги была нелепая белая ночная рубашка со скругленным воротником и перламутровой пуговицей на груди. В этой вещице он всё больше походил на ребёнка и почему-то — на ангела.       — Знаешь, почему я здесь, а все остальные где-то за границей, на учёбе?       — Почему? — спросил Хосок, будто бы ответ ему был неочевиден.       — Я ведь тоже учился там. Просто меня — кха! кха! — выгнали… И знаешь почему? — вопрос риторический. — Потому что сам виноват, раз загулял.       Хосок не понимал, к чему он клонит.       — Ты думаешь, родители не знают, что бухаю по-страшному? Всё они знают, придурки, но всё не признаются. Говорят всем, мол, я болен. Им лишь бы скинуть меня на кого-нибудь, им на меня плевать!       — С чего ты взял?       — У них есть старшие дети — умные, воспитанные, талантливые; младшие — умницы и красавцы, а я ни туда, ни сюда — позор, одним словом. А зачем им это? Зачем им изгой? Значит, это они облажались, но нет! Я болен, видите ли… — Юнги говорил хрипло, горячечно, жарко. Хосок ловил каждое его слово и только думал про себя.       Он успокаивал себя тем, что у мальчика просто жар, и совсем скоро он придёт в себя и вовсе забудет, о чём с таким напором рассказывал ему. Но страшно было представлять, что он говорит всё правдиво и искренне.       — Думаешь, ты один такой? — обратился он напрямую к Хосоку. — Они уже многих нанимали, лишь бы я не наложил на себя руки. Смешно! Не врачей, не мозгоправов, — а, вот, таких как ты! А кому сдался чужой мальчишка? Даже тебе ведь нет, правда?       — Я ещё не определился, — пожал плечами Хосок.       — Скоро определишься, — сухо сказал Юнги. — Но, знаешь, тебе я почему-то верю… — Парень тяжело вздохнул. — Можно я ненадолго закрою глаза? Только не уходи сразу, пожалуйста.       — Хорошо, — кивнул Хосок, и Юнги провалился в неспокойный сон.       Хо впал в задумчивость. В Юнги будто бы жило три разных человека, и каждый из них не стеснялся показать свой неприглядный характер. В семье он один, дома с прислугой — другой, для совсем немногих — третий. Разный, но настоящий — один и далеко не самый счастливый. Хосоку от этих мыслей становилось тошно: в его представлениях дети должны быть счастливы без алкоголя и сигарет, каким он и был в тринадцать. Но с ним всё обстояло по-другому — он понимал, что его любят, и не стеснялся любить в ответ, а у Мин всё так и сквозит безразличием. Идиллия дала трещину.       Прошла злость. Хосок понял, что невольно привязался к мальчонке и, понимая весь возложенный на себя груз ответственности, решил остаться.       После той болезни Юнги сбавил обороты, стал более общительным и очень быстро оброс новыми знакомствами. Родители не могли нарадоваться, что их чадо наконец-то встало на путь истинный, а Хосок — большему количеству работы и повышению зарплаты, соответственно. Почти каждый день они выезжали в город на встречу с какими-то новыми друзьями юноши, и в обязанности Хосока входило найти несколько максимально безопасных и разнообразных путей до места встречи и ограничить контакты с незнакомцами. Над последним пунктом пришлось потрудиться, потому что хмельной Юнги становился крайне склочным, и Хо приходилось вытаскивать его из передряг. В остальном Мин были довольны его работой.       Так прошло полтора года, и Хосок даже прикипел к своему подопечному. Но счастье продлилось недолго, — Хосока возвестили о почётном увольнении, обещая выплатить больше обещанного. Чон узнал эту новость при крайне странных обстоятельствах: Мин второй раз пригласили его на ужин, очевидно, стараясь смягчить впечатления семейной обстановкой, — Хо не мог отказаться. Госпожа Мин усадила Хосока рядом с Юнги; мальчик хмуро уставился в пустую тарелку и ни на что не реагировал. Когда им привезли блюда, мальчик ничего не съел, а демонстративно отодвинул тарелку и с отвращением взглянул на мать.       — Юнги, прекрати, — тихо попросила она.       Реакция оказалась молниеносной: Юнги дёрнул за край скатерти с такой силой, что женщина расплескала суп и громко ахнула. По строгому вечернему платью расползлись мокрые пятна.       — Юнги! — тут же воскликнул и господин Мин, но сын его уже не слушал. Атмосфера царила такая, что Хосок чувствовал себя виноватым за сей неприятный конфуз.       — Вот же… — женщина хотела выругаться, но осеклась. — Бесёнок!       — Приносим свои извинения, — тараторил её муж Хосоку почти на автомате. — Моей жене придётся отлучиться от нашей беседы.       — Я всё понимаю, да, — судорожно кивал Хосок, и сам собираясь выйти из-за стола.       — Ну что ты с ним будешь делать, а? — чуть не плача воскликнула госпожа Мин, вовсе и не слушая, о чём говорили мужчины. — Глупый, глупый бесёнок! Всё же для него, а он с нами так! Как совесть не замучила?       — Милая, переоденься.       Женщина махнула на мужа рукой, ушла и больше ни разу за вечер не появлялась. Хосоку сообщили неприятное известие, он принял его спокойно. На секунду в голове промелькнула мысль, что стоило бы заглянуть к Юнги, хотя бы выяснить, в чём дело, но он просто ушёл.       Через неделю кто-то позвонил, в трубке послышался знакомый прокуренный голос.       — Водить умеешь? — с места в карьер начал Юнги.       — Допустим.       — Забери меня. — Почему-то он говорил так тихо, будто за ним кто-то следил.       — С чего вдруг?       — С того, что я тебе заплачу.       — Мне не нужны твои деньги.       — Чушь! Всем нужны мои деньги.       — Мне достаточно того, что выплачивают твои родители.       — Не неси бред, они тебя уволили.       Вдруг голос затих, вдалеке послышались странные копошения.       — Приедешь? — умоляюще простонал мальчик.       — Нет, — отрезал Хосок, хотя уже начинал сомневаться.       — Тогда иди к чёрту! — взорвался Юнги и бросил трубку.       Спустя ещё неделю он позвонил снова. Голос его стал куда более слабый и сонный, он мямлил что-то нечленораздельное и, казалось, вот-вот заплачет. Хосок понимал, что если кто-то узнает о его действиях, то ему точно несдобровать, но попросил адрес.       — Только приезжай ночью, — медленно прошептал Юнги. — Встреть меня у окна в левом крыле.       Хосок подъехал к левому крылу современной психиатрической больницы. Снаружи она не выглядела как жуткое пристанище умалишённых, где царит только мрак и ужас, Хо был готов поспорить, что и внутри дело обстояло похожим образом, но когда он увидел Юнги за окном — все сомнения развеялись.       Он выглядел хуже, чем с бодуна: худой, бледный, почти прозрачный, смотрит куда-то сквозь одурманенным взглядом и еле на ногах держится. Печально, что именно в ту ужасную ночь Хосок впервые увидел улыбку Юнги: мальчик привалился к стеклу и кротко улыбнулся дрожащими уголками губ.       Из форточки была выкручена ручка. Юнги достал её из-под подола ночной рубашки и открыл окно.       «Меня точно посадят, » — подумал про себя Хосок, обхватывая руками хрупкую талию, чтобы помочь юноше слезть (к слову, он был легче некоторых девушек, которых Хосок знал). Опустившись на землю, Юнги обхватил немощными руками шею Хо и безвольно повис на нём, не в силах встать на ноги. В той дурацкой ночной рубашке, в которой он был тогда, наверняка было очень холодно, потому что мальчишка дрожал всем телом. Хосок накинул на него свою куртку и спросил:       — Ещё вещи есть?       Юнги помотал головой. Подняв хрупкое тело на руки, Хосок унёс его в машину, усадил на заднее сиденье, отъехал от больницы и стал думать.       — Отвези меня в мотель, — подал наконец голос Юнги.       — Ты же наверняка на лекарствах.       — Да, они обкололи меня какой-то дрянью! Может быть я вялый, но не тупой.       — Хорошо, что ты предлагаешь?       — Я поживу там пару дней, залягу на дно, а потом вернусь, и они уже не смогут меня никуда упечь, я им не позволю!       — А что ты скажешь, если тебя спросят, кто тебе помог?       — Я скажу, что всё сделал сам. Тому, у кого есть деньги, дозволено всё.       Хосок нервно постучал пальцами по рулю.       — Почему на окнах не было решёток?       — Это туалет для персонала.       — Как ты туда пробрался?       — Говорю же, деньги.       Хосок изогнул бровь: не будут врачи престижной клиники убиваться за каждую копейку.       — Может какому-нибудь состоявшемуся профессору докторских наук деньги не нужны, но вот глупенькой неказистой уборщице — другой разговор. Ещё и сигареты мне добыла, такая славная.       — Тебя должны были обшманать на входе.       — Так и сделали, но моя мамочка настояла, чтобы со мной обходились помягче. Мне даже телефон выдавали, — хвастал Юнги.       — Ну ты лис, — истерично рассмеялся Хосок, потирая переносицу. Уже третий час, а он даже не ложился. — Давай, я отвезу тебя домой?       — Нет, — бросил Юнги резко. — Вся эта прислуга — предатели. — Юнги не стеснялся слова «прислуга», но Хосока под ним никогда не имел в виду. — Они тут же позвонят моим родителям, и меня снова упекут. А я туда не хочу, понимаешь? Там каждый день — ад! Тебя пичкают и пичкают таблетками, транквилизаторами обкалывают, и ты лежишь овощем. Ты бы и пары часов там не протянул, а я уже две недели мучаюсь!       Хосок сделал так, как его просили, однако это не помогло. Родители Юнги приехали уже на следующий день и обзванивали всех знакомых в поисках своего мальчика. Стороной не обошли и Хосока. Конечно, он соврал, что ничего не знает, и Мин попросили его о помощи. Набрели на захудалый мотель, где снова нашли Юнги вдрызг пьяным. Мальчишка лежал вниз лицом на кровати исхудалый и бледный, будто мёртвый. Стоит ли говорить, какая громкая сцена ждала его после пробуждения.       — Ты болен! — твердила мать.       — Нет! — оспаривал Юнги.       — Ты серьёзно болен и знаешь это! Прекрати лгать!       — Это вы все сумасшедшие!       — Мы сумасшедшие? Почему же? Потому что не даём тебе умереть? Потому что заботимся о тебе?       — Это не забота, это форменное издевательство! Я никуда не поеду.       — Мне глубоко плевать, что ты там думаешь! — наконец не сдержалась женщина, потеряв остатки самообладания. Красивое немолодое лицо исказилось гримасой гнева. — Ты отправишься в больницу сейчас же.       Хосок был лишь наблюдателем, не имел права сказать и слова. Не стоило ему вообще лезть в чужие дела.       — И ты, Брут! — фыркнул Юнги, только завидев Хо в дверях.       Следующие полгода Юнги, как футбольный мячик, пинали туда-сюда от ворот дома до клиники. Каждый раз он удивлял всех всё более изощренными планами побегов, но снова и снова его возвращали обратно и обкалывали транквилизаторами до состояния забвения. Хосок ни разу не видел его таким, но даже представлять было жутко.       Что касалось его самого, то он отчасти скучал по мальчишке, но не видел больше смысла вмешиваться в его жизнь. Ему казалось, что он только навредит, если попытается сделать ещё хоть что-то. Хосок отчаянно пытался забыть о нём, отвлечься на работу, но не получалось. Чувство вины выло в нём, и он ничего не мог с этим поделать.              Через какое-то время Юнги вернулся, и Хосок не отказался от работы. Он волновался о мальчике и с нетерпением ждал их новой встречи.       Изменения были только положительные, по крайней мере, на первый взгляд. Юноша подрос, возмужал и набрал вес. Щёки заметно округлились, взгляд стал светлый и проницательный. Необычным решением Хосок посчитал перекрашенные в блонд и беспорядочно уложенные волосы; с такой причёской на фоне остальной семьи он явно выделялся. В ушах сверкали серебряные кольца.       По словам госпожи Мин, парень наконец пошел на поправку и заметно поумнел, поэтому в скором времени вернётся в школу, но пока только на родине и, к счастью, без проживания на территории интерната. Женщина восхищённо рассказывала о том, как Юнги чудно пережил терапию, и что ни капли в рот уже не брал почти год. Ещё добавила, что мальчик очень полюбил книги. Хосок слабо верил её словам, хотел спросить Юнги обо всём лично.       — Чего ты хочешь от меня услышать? — с обыденно смурным видом спросил Юнги.       — Хочу узнать, правда ли то, что о тебе говорят, — сказал Хосок, присаживаясь на стул, на котором когда-то наблюдал за больным Юнги.       — Я хочу пить, но не хочу обратно, — угрюмо отчеканил парнишка.       — А книги?       — Я и до этого любил книги, просто всем было плевать. Они отобрали у меня почти всё, — что мне было делать, если не читать?       — Неужели в алкогольном угаре тебе было лучше, чем сейчас?       — Я не знаю, я не помню… А не помнить лучше, чем жить вот так.       — Да ну?       — Да ну! — повторил Юнги.       — И что же ты читал?       — Фантастику — муть полная, не читай никогда, — иностранную классику, детективы. Агата Кристи действительно хороша, кстати. К большому сожалению прочитал «Негритят» только сейчас, хотя стоило раньше.       — Помню, видел у тебя «Над пропастью во ржи».       Юнги помрачнел ещё сильнее.       — Да, это моя любимая книга.       — Я пытался её прочитать, но не осилил и ста страниц. Как это стало классикой?       — Слабак, — фыркнул Юнги. — Сэлинджер же и так пишет языком для одноклеточных.       — Дело не в языке, — парировал Хосок. — Дело в самом герое. Он же ненавидит почти всех, во всех плещет ядом, как такому сопереживать?       — Нет, он не переносит не всех! Ты читал, как он отзывается об Алли? А о Д.Б.? А о своей сестрёнке?       — Видимо, стоило читать дальше. Кстати Д.Б. — вероятнее всего аббревиатура английского «Dear Brother», не думал об этом?       — Думал, — ответил Юнги. Видимо, их разговор ему очень нравился, поскольку в голосе пропала сталь. — Но ты отходишь от темы…       — А о чём мы говорили?       — О том, что ты совсем не понял героя, — напомнил Юнги. — Возможно, не каждому удастся его понять, потому что каждый трактует книгу по-своему.       — Литература в принципе субъективна.       — Вот именно. Ты слышал, сколько маньяков вдохновлялись этой книгой? Даже убийца Джона Леннона после своего деяния советовал всем прочитать эту книгу и вникнуть в её суть, но и он, на самом деле, — поверхностный придурок. Но всё-таки прочитай сам, ты, вроде, не кретин.       — Вот уж спасибо.       Юнги устало выдохнул и потупил взгляд в пол.       — В больнице я часто чувствовал себя, как Холден*. Маленький тебе спойлер: в конце книги его отправили в санаторий, но мне кажется, что это натуральная дурка. Прочитай, держа это в голове, прочитай…       — Обязательно, — ободрил его Хосок.       Они просидели пару минут в тишине, как вдруг Хосок спросил:       — Что собираешься делать на шестнадцатилетие?       — Ничего.              В день рождения Юнги вёл себя тише обычного. Кухарка с экономкой втихаря переговаривались, мол, больничка мальчишке на пользу пошла, но Хосоку всё равно было боязно оставлять его надолго без внимания. Что-то подсказывало ему, что это лишь затишье перед бурей.       На завтраке Юнги не появился, оправдываясь тем, что хочет подольше понежиться в кровати. Горничную отослал. В обед позвонили родители и долго и муторно поздравляли сына. Хосок никогда не подслушивал чужие разговоры, но краем уха слышал пресные заученные благодарности юноши и неподдельное безразличие в голосе, когда парнишка услышал сконфуженные материнские объяснения, почему и в этом году они с отцом не поприсутствуют на празднике.       — Хватит уши греть! — воскликнул Юнги, откладывая телефон в сторону. — Зайди.       Хосок послушался.       — Следишь за мной? — подозрительно сощурившись, сказал Юнги.       — А как же? — хлопнув себя по карманам, ответил Хосок. — За тобой глаз да глаз нужен, ребёнок.       — Не называй меня так!       — Почему же?       — Мне уже шестнадцать, я уж точно не ребёнок.       — Простите меня, взрослый.       — Поди с глаз моих! — отмахнулся мальчишка, забавно нахмурив лоб. — Или что? Будешь глазеть, как я переодеваюсь?       Хосок немедленно удалился. Юнги любил всякого рода цацки и переодевания, почти как его сёстры. Вообще, среди всех детей богатеев, Юнги был самой своеобразной личностью: он не был настолько манерным, насколько позволяли себе быть откровенно голубые товарищи, но в то же время не мог похвастаться широким послужным списком и на другом фронте. Девушки вообще не были в нём заинтересованы, как и он в них. Юноша всегда был сам по себе.       Но сегодня он слишком долго копался. Конечно, у него было много барахла, но рыться в нём час — даже для Юнги несвойственно.       Хосок вежливо постучал, но не получил ответа. Он решил, что парень напился — мало ли, припас где-то фляжку, — но комната оказалась пуста, кровать расправлена, а из окна торчало длиннющее одеяло.       — Ну… артист! — кое-как сдержался от ругательства Хосок и помчался на поиски беглеца.       Юнги предусмотрительно оставил телефон дома. Парень он неглупый, находчивый, вот только таланты свои тратит не на то. В поисках Хосоку приходилось полагаться только на свою чуйку и знание повадков и характера неугомонного мальчишки. Он объездил несколько знакомых маршрутов, но нигде кутёж не намечался, о чём ясно давала понять одинокая сонная прислуга.       У последнего приятеля — самого разгульного, к слову, — вечеринка была в самом разгаре, но тот сказал, что Юнги не видел. Хосок сел обратно в машину и хмуро посмотрел на циферблат часов, — уже вечер, а он так и не нашёл несносного мальчишку. Он злился и на него, и на себя.       Плюнув на рациональность, мужчина положился на удачу. Хосок подъехал к ближайшему клубу: если Юнги внутри — отлично, если нет — Хосок звонит его родителям; безусловно, последствия будут грандиозными как для мальчишки, так и для Хо, но другого выхода Чон уже не видел.       Хосоку аж плохо стало, когда он оказался внутри: душный спёртый запах рвоты и пота заполнял весь зал, но все присутствующие будто даже не замечали этого. По полу стелился бледно-белый дым, долбила какая-то странная музыка, что для Хосоковых ушей звучала как скрип пенопласта по стеклу. Желая поскорее покинуть это дрянное заведение, парень бегло, но внимательно оглядел толпу, когда вдруг увидел взъерошенную белобрысую макушку. Ох, как же он был зол.       Очевидно, Юнги уже был пьян, что было заметно по его неестественной позе и лёгкой заторможенности, с которой он еле переставлял ноги. Ещё одной характерной чертой его поведения, когда он находился в состоянии сильного опьянения, был остекленелый надменно-агрессивный взгляд; хотя на самом деле он просто был отупелым.       Не повезло, что хмельной Юнги становится ещё более острым на язык. Он сцепился с какими-то парнями, в несколько раз превосходящих его в своих габаритах, и явно нарывался на драку, в которой не вышел бы победителем. Хосок почувствовал, что дело пахнет жареным, а потому ускорил шаг, проскальзывая через толпу, словно удав.       — Ещё одно слово, и я затолкаю тебе этот стакан прямо в глотку, — донеслось до ушей Хосока. Парни над Юнги расправили плечи, встав в позу доминирования, но тот лишь искривил губы и вздёрнул подбородок, давая понять, что говорят они на равных.       — Попробуй, — рассмеялся один из парней. — Ты же даже до лиц наших не дотянешься.       — Я бы с удовольствием расквасил тебе морду, вот только статус зоозащитника не позволяет.       — Чего?       — Я сказал, что ты животное, — выплюнул Юнги ему в лицо, — тупая обезьяна!       Юнги прижали к стене, что могло уберечь его от некоторых травм, если бы Хосок не успел. С другой стороны — психологического давления мальчишка, видимо, и не ощущал вовсе. Он привык оставаться безнаказанным за все свои выходки, поэтому и не чувствовал угрозы вовсе — стоял, привалившись спиной к стенке, и осыпал оппонентов ругательствами, какие только знал. Может, один удар по лицу и пошёл бы ему на пользу, но Хосок по долгу профессии допустить такого исхода не мог.       Мин и опомниться не успел, как один из незнакомцев замахнулся на него кулаком. Хосок подействовал моментально: встрял между парней, одного резко лягнув локтем в живот, а другому подставив подсечку. Первый непроизвольно скрутился, скорчившись от боли, а другой упал на задницу. Далее им хватило одного недружелюбного взгляда, чтобы понять, что с Хосоком связываться не стоит.       Всё произошло так быстро, что Юнги не сразу понял, кто перед ним стоит. Хосок вцепился мальчику в плечо и низко прошипел:       — Мы идём домой.       Только когда Хосок попытался увести его за собой, Юнги принялся защищаться, первым делом отвесив смачную оплеуху. Щека загорелась, но Хосок не отступил: рывком прижал Юнги к себе, стараясь захватить тонкие ручонки, но одна выскользнула. Короткие, но острые ногти, оставили на его шее ярко-алый след.       — Я никуда с тобой не поеду! — вскрикнул Юнги, но никто на его слова даже не обернулся. Пытаясь подавить гнетущую беспомощность, мальчишка снова накинулся на Хосока.       Он больно бил Хосока по ушам, выдирал из копны волос целые пряди, но Хо не прекращал попыток поймать его руки как можно менее болезненным способом. Он ведь мог уложить Юнги в два счёта, как минимум потому, что многим приёмчикам, которыми мальчишка сейчас пользовался, научил его сам, но не делал этого. В конце концов Юнги в край осмелел и наотмашь стал бить телохранителя в грудь, но терпение Хо лопнуло только тогда, когда юноша начал кусаться. У него были мелкие белые зубки, которые впивались на удивление больно.       Схватив мальчишку за тиски, Хо резко встряхнул его над землей и поставил на место, спокойно, а оттого и страшно, процедив сквозь зубы:       — Наглости тебе не занимать, да?       Юнги глубоко вдохнул и затаил дыхание. Он не мог поверить в то, что всё происходит на самом деле.       — Хорошая эта черта, наглость, — продолжал Хосок всё так же монотонно, но ещё более жутко. — Но со мной сейчас лучше не выпендриваться. Всё имеет свои пределы, понимаешь?       Хосок и не думал запугивать мальчишку, просто его чаша терпения уже была переполнена. Он был жутко измотан и зол. Не намереваясь больше терпеть детские выходки, он железной хваткой схватил Юнги по бокам и нырнул в толпу. Юноша больше не сопротивлялся, наоборот, стал податливым и послушным, но шагал как на Голгофу. Взгляд его сделался мутным и скорбным, он смотрел куда-то за толпой, сквозь неё.       У самого выхода вдруг засуетился: стал судорожно оборачиваться, вновь попытался извернуться, но Хосок вытолкал его на улицу.       — Отпусти меня!       — Зачем?       — Меня сейчас… — конец фразы затерялся в громкой отрыжке. Уже через пару мгновений по совсем новому пальто Хосока расползлось неприятное желтоватое пятно рвоты с кисловато-горьким запахом.       — О Боже! — Хосок отпрянул и подтолкнул мальчишку в ближайший закуток, пока на того снова не накатило.       Долго ждать не пришлось: под ногами расплескалась ещё одна омерзительная лужа. Юнги презрительно поморщился, положил руку на грудь, икнул, и изо рта вырвался очередной поток рвоты. Хосок схватил мальчишку за шею и наклонил его глубже, чтобы не запачкать одежду.       — Стой здесь, — приказал Хосок. Будь у Юнги возможность, он бы точно съязвил что-нибудь.       Хо вернулся через пару минут с салфетками и бутылкой воды. Юнги от бессилия привалился лбом к стенке; цвет его лица почти сливался с серым бетоном. Виски блестели от пота, глаза болезненно впали, руки висели, как плети.       — Всё? — спросил Хосок, не скрывая сочувствия. Мальчик выглядел настолько несчастно, что злость ненадолго отступила.       — Всё, — просипел Юнги, поднимая рукав, чтобы утереть рот.       — Ты чего творишь? — сразу всполошился Хосок и вложил подопечному в ладонь салфетки. Тот использовал несколько и швырнул их в лужу. Хо удручённо покачал головой и отдал бутылку.       — А это зачем?       — Прополощи рот. — Юнги последовал его совету и протянул бутылку обратно, но Хо продолжил: — Выпей хоть немного.       — Зачем?       — Ты только что проблевался, у тебя организм обезвожен. Пей, говорю.       Юнги выпил до дна и безмолвно уставился в стену. Хосок выжидающе смотрел на него, вновь обретая вид напускной строгости. Мальчик это чувствовал, стыдливо вжимал голову в плечи и шмыгал носом. В конце концов жалостливо сказал:       — Я хочу домой.       В машине Юнги сидел по левую руку от Хосока и от усталости даже немного притих, но не избавил телохранителя от своих капризов. То мятная жвачка слишком горькая, что аж губы немеют, то в салоне автомобиля слишком жарко, а с открытыми окнами — холодно. Хосок стоически терпел все его причитания, концентрируя всё своё внимание на дороге. Около дома Юнги наконец понял, что никто его не слушает, и стал сверлить взглядом приборную панель. До конца пути они ехали в молчании.       Припарковавшись у ворот дома, Хосок, вытягивая шею, вглядывался, не поджидает ли их кто-то у ворот. Удостоверившись в безопасности, Чон вытащил ключ зажигания и вышел. Юнги остался в машине.       «Уснул что ли?» — подумал про себя Хосок, обошёл машину и открыл дверь, — нет, Юнги не спал.       — Вылезай, приехали.       — Нет, — бросил Юнги, упрямо нахмурив брови.       — Смеёшься? Ты только что хотел домой!       — А теперь не хочу.       — И что ты собираешься делать? Я не оставлю тебя сидеть в машине, моей машине. Вылезай.       — Не то что? — Юнги резко и бесстыдно дёрнул головой. Такое отношение, тем более к человеку старше на добрые десять лет, выбивало Хосока из колеи. — Силой меня заставишь?       — Я в последний раз тебе повторяю, вылезай, — теряя самообладание, процедил Хосок сквозь зубы, но Юнги сделал вид, что угрозы его никак не испугался.       — Заставь меня.       — Слушай, я тебе не мальчик! — взорвался Хосок неожиданно даже для самого себя. Он уже достаточно натерпелся за этот вечер.       Мёртвой хваткой он вцепился Юнги в лодыжку и запястье и резко дёрнул мальчишку на себя. Тот вскрикнул то ли от страха, то ли от боли — Хосок действительно потом жалел, что был так неосторожен с ним. Но затем действовал аккуратнее: поднял юношу, поддерживая за спину, чтобы тот устоял на обмякших ногах и сразу повёл к дому, захлопнув машину ногой.       Быстрым шагом они просвистели мимо комнаты спящей экономки и скрылись в спальне Юнги. Хосок всё ещё был зол, поэтому с неприсущей ему небрежностью швырнул мальчишку на кровать, как какую-то тряпичную куклу, встал в дверном проёме жутким чёрным силуэтом. В полумраке, как два остывающих уголька, горели только его глаза. Хосок просто смотрел на Юнги, ничего более, но оттого было и жутче.       Мальчишка начал пятиться назад, пока не упёрся макушкой в изголовье кровати — куда ему теперь деваться?       — Е-если ты… — он не смог закончить фразу. Хосок понял, что испугал своего подопечного, хоть и не преследовал этой цели.       Он прочувствовал, в каком смятении может находиться ребёнок, — а Юнги по сути и был ребёнком, — находясь один на один с враждебно настроенным взрослым, в несколько раз превосходящем его в силе; тем более, когда этот взрослый возвышается над тобой как тень. Но главное, что в каждом жесте и слове он не будет видеть ничего, окромя угрозы.       Мужчина выдохнул, опустил плечи и сел рядом с мальчишкой на кровать.       — Уйди! — вдруг взвыл юноша надрывно, прячась лицом в подушку и поджимая ноги к груди. Хосок не ушёл. Юнги это не столько разозлило, сколько расстроило. Он швырнул мужчине в спину подушку, но тот не пошевелился. — Уйди, — повторил уже тише.       Но Хосок не сдвинулся с места. За спиной послышались какие-то копошения, сбивчивое дыхание и наконец громкий всхлип. Мужчина тут же обернулся.       Вжимаясь в высокое изголовье кровати, как утопающий в борт последней спасательной шлюпки, Юнги тихонько плакал. Он старался сдержать слёзы, глотая горькие всхлипы, но те стекали по горячим щекам крупными солёными каплями и прятались в уголках рта. Его губы были сжаты в тонкую плотную нить, плечи дрожали, как от холода, а грудь судорожно вздымалась и опускалась. До ушей Хосока донёсся жалобный стон, но мальчишка сразу стыдливо прикрыл лицо ладонью.       Хосок растерялся — такой вроде взрослый, а плача испугался, — не знал, что ему делать. Ему действительно стоит уйти? Или сказать что-то, отвлечь? Решение пришло ему в голову непроизвольно, размышления тут и не потребовались. Медленно и осторожно, будто бы боясь спугнуть, он подобрался к мальчику почти вплотную. Юнги ничего не сказал, даже не пошевелился, только коротко глянул на Хосока с лёгким намёком на любопытство.       Хо мягко опустил руку Юнги на плечо, внимательно следя за его реакцией; две одинокие слезинки прокатились по щекам. Тогда Хосок придвинул к себе мальчишку и загрёб в крепкие объятия, не без доли почтительной неловкости проводя рукой по жёстким взлохмаченным волосам.       Юнги сразу спрятал лицо у Хосока за пазухой и заплакал пуще прежнего. Только держа его так близко, Хосок внезапно понял, насколько мальчишка на самом деле крохотный: щупленький, хрупкий, но мягкий, как котёнок. И мяукает так же, и так же впивается ещё неокрепшими коготками в чужую кожу, ища тепла и убежища от огромного мира.       Хосок думал, что стоит Юнги как-то отвлечь, но впервые в своей жизни не мог связать и двух слов. Когда он уже в который раз проводил пальцами по высветленным прядям, его посетило чувство дежавю.       Не так давно он таки пересилил себя и перечитал ту книжонку, «Над пропастью во ржи». Частенько от бесконечного потока невнятных простецки сформированных мыслей героя у него начинала болеть голова, и каждые пару минут он, будто в мольбе, поднимал глаза на часы, но, действительно, через сотню страниц привык. Ещё через десяток возникло ощущение, будто Холден потихоньку становится безумным. Закончив читать и закрыв книгу, Хо понял, почему она так запала Юнги в душу.       Человек сходит с ума от одиночества, и это неоспоримо. Весь день тот же пресловутый Холден встречал людей, с кем-то общался, вернулся, казалось бы, домой, к семье, но снова оказался вышвырнут на обочину жизни. Он не был особенным, он был странным, неугодным. Как от любого подростка, «почти взрослого», от него ждали здравых рассуждений, каких-то зрелых решений, которых он не мог оправдать. Всё что было в нём взрослого, так это дрянные привычки, которыми он пытался загасить внутреннего ребёнка.       Да, именно ребёнка; домашнего мальчишку, которому нужна была семья, нужна была мама. Ему не сдались огромные школы-пансионы с проживанием за тысячу миль от дома, как и оздоровительный «санаторий». Весь этот рассказ — крик — нет, вопль, — души несчастной сироты.       Хо попытался сформулировать мысль, чтобы рассказать её Юнги, но не осмеливался. Мальчишка только успокоился; обнял Хосока обеими руками, положив голову ему на плечо. Уши и щёки юноши были ещё горячие, но сухие. Иногда под ухом слышался дрожащий вздох, тогда грудь Юнги резко раздувалась, а плечи судорожно дрожали.       — Хосок-а… — позвал он вдруг.       — М? — откликнулся Хо.       — Можешь сделать мне одно одолжение? Ну, как подарок…       Хосок уже и забыл, что у мальчишки сегодня день рождения.       — Смотря какое, — спокойно ответил он.       — Поцелуй меня, — сказал Юнги с такой невозмутимой интонацией, будто просил передать ему кусок торта. Хосок постарался проигнорировать его слова, но мальчишка не унимался: — Я никому не скажу.       Последняя фраза звучала ужасно по-детски, Хо аж передёрнуло. Он постарался скинуть всё на его нетрезвое состояние и дал короткий ответ:       — Нет.       — Почему? — капризно воскликнул он, отнимаясь от чужой груди. У него был возмущённый взгляд, что не вязалось со вспыхнувшими от смущения щеками.       — Не могу.       — Почему? — повторил он снова. В глазах, казалось, снова встали слёзы.       — Пару минут назад тебя стошнило. — С этим утверждением и не поспоришь. — К тому же, ты пьян, ничегошеньки не соображаешь.       — Всё я соображаю! Даже лучше тебя соображаю!       — Ну-ка, — Хосок не постеснялся воспользоваться своим авторитетом, — не спорь со мной.       Юнги, явно разочарованный таким раскладом, грубить, на удивление, не стал, а снова упал в тёплые объятия и прижался ухом к хосокову сердцу.       — Тогда посиди так, пожалуйста…       Хосок коротко усмехнулся, смущенный своим положением, но юношу не оттолкнул. Грустно осознавать это, но он был единственным другом «золотого мальчика». Что ему стоило исполнить крохотное желание? Медленно и несмело наклонив голову, Хосок оставил короткий поцелуй у мальчика на макушке. Юнги ощутил это и стиснул Хосока сильнее. В груди разлилось приятное тепло.       — Эх, глупый ребёнок…                             *Холден Колфилд — главный герой романа «Над пропастью во ржи» Джерома Дэвида Сэлинджера.