Не согревает

Шигараки замерзает. Ему кажется, что во всей этой огромной Вселенной — только он лишний и какой-то неправильный. Все вокруг такие чертовски хорошие, правильные и улыбчивые, а он — не подходит под их стандарты. Интересно, а кому вообще бы подошёл Томура? С самого основания Лиги Злодеев он всегда предпочитал оставаться либо в одиночестве, либо наедине с Курогири, который любезно выслушивал каждую его небылицу и недовольства в сторону новоиспечённых рядовых пешек. Шигараки казался ребёнком в теле взрослого, с таким же непокорным и буйным взглядом, но тяжёлыми шрамами на теле. И вот, он снова грызёт свои ногти, потому что шея и без того кровоточит и болит. Болит. Болит. Болит. Болит. Всё у него в голове какое-то мрачное, неестественное и отвратительное. Словно кто-то пробрался в голову и мешает здраво мыслить и рассуждать. Томуре кажется, что он вот-вот сойдёт с ума. Здесь всё вокруг напоминает о днях, когда из него воспитывали дворовую шавку с необъятными возможностями. Тепло мёртвых рук на шее уже не согревает, — думает Шигараки и ощущает опустошение, — и со всем этим букетом разочарования во всём существующем он просто предпочитает упасть на обширную кровать, потрёпанную временем и уставиться в потолок. Холодно. Пальцы дрожат и едва ли сгибаются — Шигараки кажется, что он сейчас похож на заледеневший труп. Это даже забавно, наверное. И пока Томура проводил время в одиночестве, его не грело ничего. Ни тепло выключенной батареи, ни плед, который любезно принёс ему Курогири — ничего. Шигараки замерзал и, кажется, иногда кричал и плакал. Он засыпал редко, едва ли мог сомкнуть глаза без ужасающих сцен перед ним, и потому о нормальном сне и мечтать не стоило. Томура правда боялся вновь увидеть повтор тех дней, которые преследовали его тяжким грузом на плечах. Шигараки боялся и убегал — а что-то назойливо так тянуло его обратно. За волосы, за шею, за руки его семьи на теле. А у этого тёмноволосого огненного парня вообще нет тормозов. Даби не замерзает, он не думает о том, как часто ему хочется убиться головой об стену из-за тошнотворной родословной и вовсе он никакой не «недооценённый» ребёнок, просто его не приняли из-за того, что он не был идеальным. Таким, каким его хотели видеть. Каким его представляли и идеализировали. И когда разбиваешься с высоты собственных ожиданий — становится больно. Шигараки не хочет ни видеть, ни слышать ничего от Даби, он его в принципе терпеть не может. Томура зовёт своего новоиспечённого союзника: «Никчёмным ребёнком» и вот-вот должен получить по лицу, но видит лишь самодовольную усмешку на устах тёмноволосого. Словно над ним посмеялись. Шигараки бесится, злится, хочет закричать во всё горло брань и слова ненависти, но Даби треплет его по волосам и уходит. Просто потому что Томура — ещё ребёнок. Даби не замерзает, его даже не заботят такие мелочи. Он круглый год расхаживает в этой рваной, дрянной футболке, разодранных джинсах и плаще, как у какого-то сумасшедшего и не замерзает. Наверное, потому что Даби сам по себе — огонь? Он вечно полыхающее пламя, которое никогда не угаснет и умудряется неосознанно согревать весь этот удушающий холод Шигараки, который время от времени называет тёмноволосого своей левой рукой (роль правой уже занята Курогири). И пока Томура стоит рядом с Даби, ему не холодно. Кажется, что Шигараки вообще никогда не холодно, когда Тойя рядом. О том, что он сынок Старателя, Томура узнаёт совершенно случайно. Просто у Тодороки развязался язык, когда он напился до беспамятства, а Шигараки оказался на удивление хорошим слушателем, который правда старался осторожно вести пальцем по непослушным прядям, испачканным в грязи и смоле. — Ты замёрз? Когда Даби интересуется у лежащего в лужи собственной крови Шигараки, судорожно цепляется пальцами за чужую рану и пытается остановить кровотечение, на устах лидера Лиги Злодеев появляется искренняя детская улыбка. Томуре, на самом деле, сейчас очень жарко и он ощущает то, как его покидают силы. То, как всё внутри останавливается и перестаёт ощущаться живым. То, как он медленно умирает посреди поля боя, пока Тодороки пытается оставить его ещё на пару минут дольше. Шигараки опустошается и в ту же секунду кончиками двух пальцев касается чужих ожогов, оглаживает их и улыбается ещё шире. — Я согрелся, Тойя.