Окрасить в алый

      Хотя аренда всего Глазурного павильона влетела Чайльду в кругленькую сумму, он не отказал Люмин в ее просьбе. Он действительно был счастлив подчиняться ей.       – По крайней мере, тебе не нужно будет грабить банк, – произнес он, игриво подмигнув.       Сейчас, стоя перед ним и пропуская веревку сквозь пальцы, она гадает, жалеет ли он о сделанном.       – И что все это значит? – спрашивает Чайльд. Жизнерадостное выражение намертво приклеено к его лицу – лишь единожды он избавился от этой маски при ней, – но от нее не укрывается острый, неуловимый взгляд, брошенный на ее руки. Он стоит спиной к ширме, отделяющей их от приемной. За ней находится выход. Тонкая дорогая бумага и изящная деревянная рама – единственные его ограничения. Если он захочет, то запросто может сбежать. Скорее всего, он даже сумеет одолеть ее, если действительно захочет. Но он не делает ровным счетом ничего. Ведь он подозревает – знает, – что вскоре произойдет. Что она хочет с ним сотворить.       Он дает ей безмолвное разрешение, потому что желает этого.       – Ты просил меня верить тебе, – говорит Люмин и делает неловкий шаг вперед. Веревка тянется в ее руках бесконечной песчаной дорогой. – Ты просил меня о сотрудничестве.       Чайльд не двигается и не прекращает улыбаться.       – Все так и было. А в руках, как я понимаю, находятся твои условия? – он указывает на веревку.       Она останавливается напротив него.       – Ты Фатуи, – произносит она, якобы напоминая об этом ему; однако напоминание в первую очередь нужно ей самой. – И ты просишь меня о доверии. Ты правда считаешь, что я смогу доверять тебе после всего, что вы, Фатуи, сделали с Ве– Барбатосом?       Комната, в которой нет никого, кроме них двоих, залита лучами закатного солнца, сочащегося сквозь жалюзи. В ее тишине раздается смех Чайльда, и Люмин бросает в дрожь.       – Но ведь Сердце отсутствующего бога Мондштада забрала Синьора, а не я. Ты не можешь винить меня – по крайней мере, к этой маленькой неприятности я свою руку не прикладывал.       Он и сам должен понимать, как смехотворен и ничтожен его аргумент. Он даже не пытается оказать хотя бы подобие реального сопротивления.       – К слову о твоих руках, – говорит она и жестом показывает, чтобы он их протянул.       – О, так вот оно что, – в его голосе нет ни грамма злости, наоборот – лишь заинтересованность, возможно, даже чрезмерная. Почему-то ее это нисколько не удивляет. Он, не прекращая улыбаться, протягивает ей руки и разворачивает их ладонями вверх. – Ты и сама знаешь, пути назад не будет. Наши отношения никогда не станут прежними.       Веревка делает вокруг его запястий один оборот, второй, третий. Разумеется, она знает. Их отношения в принципе вряд ли будут длительными.       – В твоей технике нет изъянов, – замечает он, наблюдая за работой ее рук. – Уже делала что-то подобное раньше?       Она замирает, ошеломленная намеком, прежде чем затянуть веревки еще туже.       – Ты спас меня, – она не собирается отвечать ни на один из его комментариев – попытка вступить с ним в конфронтацию лишь глубже запутает ее в сплетенной паутине. – Без твоей Печати согласия я бы никогда не встретилась с Адептами и не очистила свое имя. Потом ты познакомил меня с Чжун Ли. Без него и Похоронного бюро Ваншэн я никогда бы не смогла увидеть Экзувию своими глазами. С момента моего прибытия в Ли Юэ ты только и делаешь, что помогаешь мне. За это я тебе признательна.       – Так почему же ты столь жестока со мной, мой дорогой товарищ?       Его глаза – озорные, кошачьи – горят мерным огнем.       Люмин завершает узел и делает шаг назад. Чайльд поднимает руки, разглядывая ее творение с неподдельным – как ей кажется – удовольствием. Если, конечно же, улыбка, в которой изогнуты его губы, не является очередной фальшивкой. Ощущая неожиданный прилив смелости, она подцепляет носком туфли стул, стоящий во главе длинного обеденного стола, и отодвигает его.       – Сядь, – говорит она.       И он садится. Острое ощущение власти над ним бьет Люмин в голову, как хорошее вино, и она упивается ею.       – Как бы ты ни помогал мне, ты все еще Фатуи, – она проскальзывает в узком пространстве между ним и столом, и легкая нотка парфюма доносится до ее обоняния – что-то опьяняющее, хрустящее, как снег; от этого запаха отчетливо веет Снежной. – И я тебе не доверяю. Потому что у тебя есть скрытый мотив.       Она пинает его по лодыжкам, призывая раздвинуть ноги, и он подчиняется. Затем она ставит ногу на сидение стула. Сознательно или нет, он разводит бедра еще шире, впрочем, не сводя с нее взгляда; на его лице до сих пор читается веселье.       – Прежде чем довериться тебе, я намерена выяснить, чего ты добиваешься, – она садится на стол, не убирая ступню с края стула. Даже если он хоть немного подвластен ее словам, он этого не показывает. Но она чувствует тепло его тела даже сквозь ткань туфли и прилагает невероятные усилия, чтобы ее щеки – и все остальное тоже – не вспыхнули.       – И что тебе уже удалось выяснить? – спрашивает он так ласково, что ее сердце начинает биться быстрее.       Она пододвигает ногу ближе к его промежности. Уголок его рта на секунду дергается – реакция, – но через мгновение тонкие губы снова растягиваются в улыбке.       – Сейчас твой черед довериться мне – если ты, разумеется, хочешь у меня что-то узнать.       Он бросает взгляд вниз.       – О? Игра в труса [1], не так ли? – улыбается он. – Как захватывающе! Буду счастлив тебе подыграть.       Его уверенность непоколебима. Это прекрасно – она не ожидала, что игра начнется раньше, чем планировалось.       – Подними руки, – приказывает она, – и держи их над головой. Больше ничего не трогай.       Он подчиняется и укладывает связанные запястья на свою макушку. Люмин не скрывая пялится на то, как на светлой коже под веревками постепенно проступают красные следы. Он ловит ее взгляд.       – Оу? Ты хочешь, чтобы я сопротивлялся? Рыдал? Или, быть может, умолял тебя, м-м? – его голова проскальзывает между локтей, когда он кивает на свои колени. – Так вот как, оказываются, ведутся дела в Ли Юэ, – она продвигает ногу немного дальше, и он тут же вытягивается в струну; его тело едва уловимо вздрагивает. – Ладно, – полузадушенно смеется он. – Я понял.       Ей не без труда удается избавиться от напряжения, сковывающего ногу. Она делает глубокий вдох и произносит:       – Ничего из того, что ты предположил, мне не нужно. Сперва мы поговорим. Просто поговорим, – затем, делая еще один вдох, спрашивает: – Ты пришел за Сердцем бога Гео Архонта, не так ли?       Его глаза расширяются – но это спектакль, целое представление лишь для нее одной.       – Ты действительно считаешь, что я могу что-то украсть у мертвеца? Бога-мертвеца, на минутку?       Как бы он ни был очарователен, он артист до мозга костей – и ей это прекрасно известно.       Она продвигает ступню еще немного вперед, сопротивляясь желанию одернуть ее назад, когда носок туфли соприкасается со швом штанов между его ног. Если она будет дергаться, то может упустить его реакцию из виду.       – Возможность предоставилась сама собой, – говорит она, алея щеками. – Или стоит сказать, что возможность была предоставлена?       Чайльд вскидывает голову, изображая неподдельное недоумение.       – Мне, конечно, безумно нравятся твои игры, но почему бы тебе просто не сказать, что у тебя на уме?       И она говорит:       – Ты убил Рекс Ляписа.       Его лицо искажается от веселья.       – О, как забавно! Ты и вправду считаешь, что простой смертный смог бы убить старейшего архонта Тейвата? Путешественница, в каких таких неведомых далях ты побывала, раз считаешь это нормой?       Люмин стискивает кулаки.       – Знаешь, твое поведение слабо смахивает на поведение простого смертного, – напоминает она ему. – Фатуи. Народ Снежной. Царица. Все они из одной оперы. Синьора продемонстрировала мне, что нужно Царице. Не делай вид, будто твое нахождение в Ли Юэ не продолжение ее воли.       – Ах, – говорит он, – но я не имею права разглашать любую информацию, связанную с Ее Величеством, – это строго запрещено. Так что, я полагаю, на этом наш разговор закончен?       Она стискивает зубы.       – Нет. Скажи мне, что ты здесь забыл. Я не позволю произошедшему в Мондштаде повториться в Ли Юэ.       Свои слова она подкрепляет движением ноги – проходится ею по выпуклости, формирующейся в его штанах. Его пальцы и ладони резко складываются подобно бутону лотоса, и она успевает заметить влажный блеск зубов, стоит его губам разомкнуться на выдохе. Но когда он снова открывает рот, его голос звучит столь же безмятежно и естественно, как и всегда, – ни единого признака волнения.       – Мне нечего тебе сказать, – произносит он.       Она сгибает колено и переносит центр тяжести на впередистоящую ногу.       – Признай, что ты здесь за тем, чтобы украсть Сердце бога Рекс Ляписа! Признай, что ты убил его!       И снова он отвечает:       – Мне нечего тебе сказать.       Этого расклада следовало ожидать с самого начала. В конце концов, он же не какой-то там рядовой солдат Фатуи. Он Предвестник, как та же Синьора. Если она надеется получить от него хоть крупицу полезной информации, она должна заставить его страдать – по-настоящему страдать.       Она берет нож для стейка, лежащий на столе рядом с ней.       – О-хо, и что же ты планируешь с ним сделать? – спрашивает он, разглядывая лезвие.       Люмин вытягивает вперед руку с зажатым в ней ножом, но он даже не вздрагивает. Он не умоляет. Он вообще не пытается ее остановить. Он по-прежнему сидит, неподвижный, будто выточенный из мрамора, и покорно позволяет кончику лезвия сначала проткнуть его рубашку, а затем – пронзить кожу.       – Ауч, – говорит он, когда из ранки проступает первая крупная красная капля.       Вид свежей крови возбуждает ее.       – Говори, – едва выдавливает она из себя; ее лицо пылает, а голова словно набита ватой. Ясность сознания возвращается к ней ослепительными вспышками. Она сводит бедра вместе – он не должен знать, что происходит между ее ног.       – Ты испачкала мою одежду, – отвечает он. Она почти заходится хохотом – из-за абсурдности его слов, из-за ситуации в целом. А чего еще она ожидала добиться?       В свою очередь она говорит:       – Я думаю, возмещать тебе ущерб никто не будет.       Он хихикает.       – Справедливо.       Ее пальцы, обхватывающие рукоять, холодеют, когда она тянет нож на себя. Свободная рука спускается к подолу его рубашки и обнажает низ живота. Дрожащие пальцы неуклюже расстегивают одну пуговицу за другой – от груди к горлу. Кожа под ее ладонью теплая, как и у нее самой. Она раздвигает полы рубашки и накидывает их ему на плечи. Укол от ножа на его груди – красная точка на девственно-чистом холсте. Они оба гипнотизируют ее взглядами.       Потом Чайльд поднимает голову.       – Ты собираешься пытать меня, пока я не заговорю? – в его голосе нет злости, лишь желание узнать и, возможно, даже нотка веселья.       Люмин вгоняет нож чуть выше пупка – на этот раз глубиной на полдюйма.       – Все зависит от тебя.       Он даже не вздрагивает.       – Ты же знаешь, я очень вынослив, – двусмысленность фразы не ускользает от нее. – Синьора уже как-то пытала меня. Я хорош в таких играх.       Кончик ножа обрисовывает вокруг пупка полукруг. Ее пугает тонкая линия пореза, сочащаяся кровью, и она медлит.       – Может быть, тебе стоит сбежать? – с сомнением спрашивает она; в ее голосе брезжит крошечная надежда. Неожиданно, но она понятия не имеет, может ли верить самой себе, пока ее пальцы сжимают нож. Особенно учитывая, что она собирается сделать.       Но он снова улыбается и произносит:       – А может, мне нравится эта игра.       Кончик ножа завершает круг. Кровь, заливающая пупок, похожа на языки пламени, и это пламя ослепляет ее.       – Скажи, что ты здесь забыл.       Она и не ждет, что он заговорит. Возможно, все это время она ждала кое-чего другого – предлога.       – Давай же, Люмин. Придумай что-нибудь получше.       И она слушается – тянет нож вверх, прочерчивая тонкую линию от пупка до середины ключиц. Она останавливается, но он решительно качает головой.       – Ну же! Не стесняйся, режь!       Она совсем не ведает, что творит. Ей не хватает слов, чтобы объяснить, почему ее возбуждает вид ножа, разрезающего нежную плоть с той легкостью, с которой готовят цыпленка в медовом соусе, а не пытают живого человека. Вне всяких сомнений – Чайльд с готовностью подставляет ей свою грудь, словно холст; его соски на фоне кожи кажутся розовыми пятнами.       Что ж, тогда она зальет его кровью.       Закинутые над головой руки вздрагивают, когда кончик лезвия пронзает напряженную плоть около левого соска. Она почти профессионально проводит ножом вниз. Разделяющее их расстояние так мало, что она слышит беззвучный вздох, который он, несомненно, пытается задавить. Она хочет услышать его снова, но теперь уже громче. Она отнимает нож от кожи и нежно вдавливает его снова, проводя идеальную диагональ прямо через сосок. Все его тело содрогается, когда по лезвию соскальзывает капля крови.       – Ты слишком высокого обо мне мнения, – произносит он сквозь стиснутые зубы, пока она ведет ножом по груди вплоть до другого соска. – Гео Архонт – старейший архонт Тейвата. Ты правда думаешь, что у нас есть силы свергнуть древнее божество? Анемо Архонт даже до потери Сердца бога был слабейшим среди всех.       Маска все еще крепко держится на его лице. Рассказчик – его любимое амплуа. Но сейчас-то он понимает, что заранее заготовленный им сюжет истории канул в лету, стоило ей только взять в руки нож.       Вокруг его соска она очерчивает круг, – он больше и глубже, чем расположенный вокруг пупка. Яркие кровавые линии – одновременно картина и подпись художника. Чайльд взмок; на расстоянии Люмин не почувствовала бы запах пота, но в такой близости почти ощущает его пряность на языке. Он потеет не из-за переживаний, и реальная причина ей известна. Желание сделать ему еще больнее заинтересованно поднимает голову.       Она отклоняется, приподнимает ногу и с силой давит на ширинку; это становится для него сюрпризом – он не сдерживает визг, рвущийся с губ. В низу ее живота спиралью закручивается тепло – нужно закончить до того, как оно станет проблемой. Власть над собой Люмин ему никогда не отдаст; теперь ей известно, насколько губительной она может быть.       Больше Чайльд не сдерживается – его щеки краснеют, а глаза возбужденно блестят.       Он пытается рассмеяться, но его смех звучит неестественно и отталкивающе.       – Это все, на что ты способна?       Не все. Он должен знать, что не все. Она вытягивает руку, и с ее пальцев срывается поток силы Анемо. Стул с грохотом заваливается на пол, и Чайльд вместе с ним. Люмин спрыгивает со стола и седлает Чайльда, стискивая бедрами его бока. В ее голове нет ни единой мысли, когда она вплотную притирается к окровавленной груди своей, сокращает расстояние между их лицами до минимума и нежно целует его в щеку.       – Что еще я должна сделать? – мягко шепчет она и чувствует, как он содрогается под ней всем телом.       Он ловит ее связанными руками прежде, чем она успевает подняться, и притягивает обратно к себе, почти подавляя своей силой.       – Ты невероятна, – шепчет он ей на ухо и ласково его прикусывает.       Люмин выворачивается из кольца объятий и отвешивает такую пощечину, что рука вспыхивает обжигающей болью.       – Достаточно, – говорит она непривычно высоким голосом, поднимаясь на ноги. – На этом все. Остановимся здесь.       Он садится. Вся его грудь покрыта кровью; разглядывая свое платье, она видит отпечатавшийся на нем схожий алый узор.       – Из-за тебя я испачкал еще и штаны, – говорит он, и она в ужасе смотрит на мокрое пятно, расползающееся по грубой ткани. – Раз мы закончили, тогда, может, развяжешь меня?       Не глядя на лицо Чайльда, Люмин берет его руки и кромсает веревки до тех пор, пока они не осыпаются на пол. Он поднимается на ноги, отряхиваясь от пыли, и начинает застегивать рубашку, пряча под нею месиво из порезов и крови.       – Мне нужно освежиться. Не хочу, чтобы мои коллеги увидели меня таким, – беспечно произносит он, пока идет по направлению к двери. – О, – добавляет он, – мне кажется, сегодня мы оба одержали победу в твоей маленькой игре, – Чайльд развязывает шарф и накидывает его концы себе на грудь, маскируя проступающие на рубашке красные пятна. – Дай мне знать, когда снова захочешь сыграть. Я найду нам место куда более подходящее, чем элитный ресторан.       Затем он открывает дверь и выскальзывает на улицу, исчезая в шумном, суматошном потоке жителей Ли Юэ.       Люмин в прострации поднимает стул и ставит его на свое место, потом вытирает кровь с ножа салфеткой.       Владельцу Глазурного павильона останется лишь догадываться, что здесь произошло.       И в этом, думает Люмин, они, пожалуй, чем-то схожи.