Дураки

Есенину Сереже еще с детства были знакомы бессонные ночи, что сопровождались, казалось, бесконечными криками за тонкими, почти картонными стенами. Родители ругаются. Это он больше всего ненавидел. В его родной квартире с отклеенными обоями, которая домом никогда не казалась произошло так много всего, что и не упомнить на свою хмельную голову. Тут всегда было дымно от самокруток, которые делал он из распотрошенных окурков и, вообще-то получалось недурно. Все отсырело, покрылось плесенью в некоторых местах, а в частности за шкафом. Тот был громоздким и с сорвавшейся с петли дверцей. Там висели пару прохудившихся пальто, облезших курток, да и все. Через комнату Сережи как раз проходил балкон, но открыть дверь были никак нельзя — мальчик пытался, зато вылезать через форточку — очень даже удобно. Так он собственно и делал. Не то, чтобы ему нравилось мерзнуть на улице, вовсе нет! Но тем не менее, это было многим лучше, чем слушать ссоры отца и матери. Да еще и сосед их, Владимир, держал дверь своего балкона на распашку, словно приглашал. Но на самом-то деле, — Есенин знал, — балконная дверь не закрывалась вечерами потому, как "дама сердца" Маяковского на дух не переносила табачный дым, стоявший в квартире. Приходилось тому полыхать от холода, но Лиличке ни слова не говорил. Можно ли так разве? Юноша много раз говорил с соседом, а потому знал его странности. Жить в доме с женщиной, которая не любит тебя совсем, так еще и помимо этого "на лево" ходит! То ли дело сестра ее — Эльза. Девушка примерная. Она раньше Сережу часто в гости к себе звала. Мальчику осуждать никого не хотелось, просто не знать о "Товарище Маяковском из квартиры пятьдесят пять" было не возможно. О том, что там якобы происходило весь дом судачил. Сплетники несчастные. У них в жизни не происходит ничего, вот они и пускают слухи! Но на самом деле, юноше совсем не хотелось видеть рядом с мужчиной ни Лилю, ни Эльзу, никого. Сосед у Есенина был хороший. В гости звал, плед подсовывал, стихи собственного сочинения читал, и о работе в журнале рассказывал. Сережа его слушал заинтересовано, да рот открывал. С ним вообще редко когда разговаривали как с равным, а тут взрослый образованный мужчина повадился мнения его спрашивать! Сережка удивлен приятно и счастлив. Очень. Мальчик трижды стучит по перегородке: — Владим Владимыч, а Вы тут? — Перестукиваться стало их своеобразным ритуалом. — Не спите? — Хлопая ресницами звал юноша, держась за оконную раму. Вероятно, мужчина не спал, так как свет в комнате горел ярко, внимание привлекая. Шепот едва слышный тоже выдавал бодрствующего соседа. Мальчик ждал. — Чего у тебя, чудовище? — Весело молвит в ответ. — Опять твои родители раскричались, — бормочет под нос Маяковский. — Вдохновение мое пугают, — он елозит тапками по полу, выходя на балкон. — Я его поймать никак не мог, представляешь? — Сережа кивает бодро, не совсем понимая. — А ты вот где. В соседней квартире спряталось! — Мужчина смеется, сжимая зубами сигарету в уголке рта. — Хочешь ко мне? Лиля ушла, да я ее и не держу в общем-то, — безразлично плечами передергивает поэт. — Залезай, я подстрахую, — Владимир берет ладонь мальчика в свою, ожидая, когда тот перекинет через перегородку, поддерживая за талию. — Ну вот, — улыбается. — Голоден? — Не совсем, — ежится парень, тут же разражаясь смехом, когда ладони мужчины пробегают по ребрам, торчащим из под тонкой рубашки. — Пошли, муза моя. Тебя кормить нужно, не то исчезнешь вовсе, — хмурится Маяковский, закрывая балконную дверь. — Лиля потерпит. Ты согревайся, — чужие ладони закрываются в пшеничного цвета кудри, путая пряди. — Пойду чайник поставлю, да суп разогрею, — юноша кивает. В квартире Володи, — как у себя в голове прозвал его Сережа, — всегда светло, ярко и тепло, оттого уютно. Еще бы не пахло дорогущими, а другими Брик не пользовалась, и сладкими духами какой-то неизвестной Есенину марки, было бы еще лучше. Ему всегда казалось, что солнце доходит и выглядывает из-за туч только ради того, чтобы заглянуть в окна Владимира и озарить жарким теплом всю его квартиру, а иначе и быть не может. Уходить отсюда всегда тяжело, хочется каждый раз остаться на подольше, но никак нельзя, ибо пользоваться чужой добротой и гостеприимством — плохо, он это в какой-то книжке по хорошим манерам вычитал. Есенин подходит к большому столу с разбросанными по нему листами, и начинает наводить порядок. Его сосед честолюбив и аккуратен в плане одежды, быта и прочего, но порой забывается, в особенности когда пишет. Но Сережа и рад помочь. Эта хоть и мелочь, а все равно какая никакая благодарность за все то, что делает для него мужчина. — Ну что, чудо мое, — входит в комнату Володя. — Опять убираешься? — Щурится он, делаясь в миг недовольным. Сережа кивает. — А тебя кто просит это делать? — Совесть моя и просит, товарищ Маяковский, — посмеивается Есенин, раскладывая по стопкам чистые листы, а в другую — исписанные и исчерканные вдоль и поперек. На одном из черновиков юноша замечает небольшой рисунок в самом углу. — Чего это ты там высматриваешь? — Мужчина подходит ближе, рассматривая бумагу. — Ты это, не видишь что ли? Кудри, глаза большущие. Твои, — отвечает на немой вопрос мальчика поэт, тыкая пальцем по рисунку. — Красиво вышло. Зачем только? — Смущается Сергей, проводя ладонью по замерзшему носу. — Ну дак ты ведь муза моя, правильно? Давно тебя не видел, соскучился, вот и рисуется всякое, — продолжает мужчина, бережно забирая лист из чужих ладоней, откладывая на стол. — Заберешь потом. — Вот так просто? — Опять спрашивает Есенин, поворачиваясь к Маяковскому, сам не до конца осознал вопрос. — А почему должно быть сложно? "Вопросом на вопрос отвечают только дураки!" — хочется сказать Сереже, но атмосфера царит такая волшебная, что даже вздохнуть лишний раз страшно. Его притягивают за плечи в крепкие объятия, и думать вовсе не о чем не хочется. И впрямь: а почему все должно быть сложно? "Оба мы дураки на самом деле" — приходит на ум Сереже, когда губы мужчины касаются его щеки. — "Дураки, не иначе".