Никакой романтики

— Дайске, и все же, что за херню ты творишь? — Хару оборачивается порывисто, заставляет отступить назад в узком коридоре во избежание неловкой тесноты. — Кажется, я в тебе заинтересован, — никаких признаний в любви, Дайске Камбе, никаких признаний в любви. Даже звучит глупо: при-зна-ни-е в люб-ви. — Кажется? Аргх. То есть. Ладн… Нет! Дайске Камбе, — поднимается предупреждающе палец, — делай, что хочешь. Можешь даже продолжать эти… преследования? Но, никакой, никакой твоей блядской недоромантики. Дайске соглашается: — Хорошо. Неужели так просто? Неужели? Ну, что же, теперь Хару от него не отвяжется.

***

Когда Хару пытается закрыть дверь своей жалкой квартиришки перед носом Дайске, он уже наготове, с достоинством проскальзывает под рукой Хару в дверной проем. — Дайске, — трет переносицу и морщится устало, — уйди. — Нет. Дайске, конечно же, остается. На чай, на ужин, на ночь. А потом просто незаметно его вещи оккупируют квартиру Хару, а по утрам он неромантично будит его фразой: — Вставай, я заказал завтрак. Возможно, кому-то это кажется романтичным, но не Дайске. Дайске просто методично, по кусочкам подминает под себя жизнь Хару. Вминает себя в Хару. Совсем никакой романтики. После завтрака Хару нужно ехать на работу. Какое совпадение: Дайске тоже! И поэтому он вздыхает: — Ладно. Хорошо. Я могу тебя подвозить, раз уж тебе так это необходимо. — Напомни, когда я просил себя подвозить? Они смотрят друг на друга с одинаково усталыми выражениями лиц. Дайске обращается к нему, как к капризному малышу: — Хару. Пока я не передумал. Хару фыркает и разворачивается, готовясь уйти, но два телохранителя, так удачно вынырнувшие из-за угла, спасают беднягу от такого необдуманного решения. Один подхватывает ошалевшего Хару под подмышки, другой открывает дверь, и первый сгружает Хару в салон, другой закрывает дверь. Слаженно, технично. Машина срывается с места. — Это похищение, — Дайске ли не знать, Дайске и сам полицейский. — Вовсе нет. Эти поездки нужнее тебе, чем мне. — Поездки? Оказывается, что да, потому что в последующие дни все происходит по той же схеме, различия лишь в попытках Хару избежать своей участи. И, при всем этом, в этих поездках никакой романтики.

***

Еще через некоторое время Дайске притаскивает Хару коробочку с эклерами с заварным кремом и отпирается: — У нас остались лишние, и вообще, партия не удалась, так что я решил притащить тебе. Ты ешь лучшее из худшего, так что держи худшее из лучшего. И они оба знают, что эти свежеиспеченные эклеры идеальны, божественны, прекрасны. И наверняка приготовлены по какому-то тайному рецепту семьи Камбе. Хару на это только опять вздыхает и спрашивает только: — Почему они черные и с конфетками-черепами в подарок? — Потому что тогда это не будет романтично. Хару решает смолчать.

***

Терпение Хару заканчивается, когда Дайске дарит ему на день рождения шторы и денежное дерево. Должно быть, все другие подарки не подходили под поставленное им самим когда-то условие. Хару смеется: — Ты издеваешься? — Я устраиваю тебе «никакой романтики», — отрицает Дайске. Хару сдается: — Никакой романтики? Аргх. То есть. Ладн… Нет! Дайске Камбе, — поднимается предупреждающе палец, — делай, что хочешь. Можешь даже продолжать ту… романтику? Но, никакой, никакой твоей блядской «никакой романтики». Она ужасна, без шуток. Дайске вылавливает все свои знания о клише: — Я могу тебя поцеловать? Хару закрывает рот и повисает тишина. — Я полагаю?.. Дайске подходит вплотную и тянет Хару за галстук ниже, вмазывается губами в губы и с какой-то неловкостью целует. Хару мысленно клянется больше никогда не соглашаться на какое-либо его предложение, потому что этот поцелуй вызывает все признаки интоксикации: высокая температура тела, дрожь в руках, тяжелое дыхание. Больше никогда. Ни романтики, ни согласия. (Возможно, он понимает, что безбожно себя тешит этим обещанием, но, отстранившись, он только смущенно закрывает ладонью рот и, красный, отворачивается.)