Отражение

      Клиа видел в зеркале только себя: идеальные линии тела андроида, такой же мягкий взгляд, но теперь с поволокой тоски. Уголки губ были чуть опущены.       Он глядел на себя с отрешённостью, как на обычную рыбёшку на дне канала, случайно попавшуюся на глаза.       Слишком тяжело. Исполнилась и канула мечта о медузах, оставшись красиво извиваться и распускаться в море памяти.       Всё, что теперь было возможно — прижаться щекой к зеркалу, которое видело слишком много. И опять мысленно перебирать их с Аобой поцелуи, бережно и кипуче. Довольное лицо Хозяина с закушенной травинкой в свете мягкого утреннего солнца, его недовольно наморщенный нос, когда будили слишком рано.       — Ты чего, зеркало лбом пробить решил, дуралей? — голос Аобы задиристо-строгий и одновременно бабочково-нежный.       Его несказанные слова вились в голове Клиа, который слишком хорошо знал Аобу, его реакции, интонации, полутона. Мог слышать их почти как наяву, и голос, приносивший эти слова, всегда заставлял лицо Клиа орошаться слезами.       — Хозяин… Аоба-сан… — позвал Клиа так тихо, будто напевал колыбельную.       Хотя знал: Хозяин спит и не услышит его оттуда, из непознанных никем просторов. Не придёт повидаться к их зеркалу.       Но Клиа нужно было ему рассказать, что дом постепенно отказывался хранить хотя бы его запах. Нигде. Даже в шкафах, где все запахи были долговечнее, и от этого Клиа становилось очень грустно.       Грустно, когда две зубные щётки с самого утра напоминают о том, что не забывается.       — Хозяин, теперь я нормальный. Но мне почему-то кажется, что тут нечем гордиться. Я не бегаю по крышам. Хожу по земле, как другие. Я больше не замечаю звёзд, не замечаю кусачей крапивы. Наверное, она до сих пор растёт у крыльца. Не пою и не дурачусь свистульками из листиков. Вы просили, чтобы я не грустил. Но это неправильно — через силу делать вид, будто всё нормально. Потому я ещё больше грущу, что не могу выполнить волю Хозяина.       Клиа очень много хотел сказать. И всегда говорил. Всю их слишком короткую жизнь длиной в несколько десятков человеческих лет. Хотя Клиа и казалось, что его словарный запас уступал детям из магазинчика, но он всё равно говорил и говорил, и Аоба каждый раз искренне отвечал или просто внимательно слушал.       — Хозяин, я верю, что вы и сейчас услышите. Даже если я не буду говорить.

***

      — И всё равно у тебя милые родинки, — улыбается ему Аоба по ту сторону сквозь слезы.       Он такой же юный, как и в первую их встречу, но почему-то с белыми волосами, прикрывающими бо́льшую часть нагого тела. Лишь голубоватый отсвет от зеркальной глади слегка намекает на их прежний цвет.       Клиа устремляет к нему руки, ожидая, что его пальцы войдут, как в воду. Но эта вода твёрже алмаза. Он бьёт кулаками в бесполезных попытках разрушить это зеркало. Они с Хозяином стоят в каком-то странном сизом пространстве, и между их ладонями пласт стекла.       Клиа всегда любил стекло от больших склянок до маленьких битых разноцветных стёклышек, калейдоскопы, яркие отблески, но сейчас их же собственное зеркало не давало им схлестнуться в объятиях.       — Хозяин! Хозяин! Аоба-сан. Без вас я… я… не я, — задыхается Клиа и буквально пьёт возлюбленного взглядом.       — Да. Знаю, — шепчет Аоба и гладит стекло, к которому тот приникает щекой.       Клиа обводит его силуэт ладошками по зеркальному холсту. Если это сон, почему во сне нельзя делать что угодно? Нет, сейчас Клиа не сделал бы с Хозяином ничего безумного — лишь баюкал бы на груди, как маленького. Исцеловывал.       — Вам там нравится, Хозяин? — спрашивает он, нерешительно чеканя слоги. — Вам там хорошо?       — Раз я пришёл сюда, дубина, как мне может быть хорошо без тебя?

***

      Клиа проснулся под грохот грузовиков, которые привезли новый металлолом.       Всхлипывая, он закрылся рукой: во сне во всей этой кутерьме у него так и не получилось сказать Аобе-сану «люблю».       Но всплыла вторая мысль: старые зеркала явно не любят грубого обращения. Что если попробовать с зеркалом по-другому?       Если Хозяин придёт ещё раз?