Тайна Мунакра. Возвращение в Лунную Долину

— Что-то не так, Принцесса? Удар мог оказаться куда сильнее, если бы приземление не смягчили мох и сухие листья. Но всё-равно немного ныло ушибленное колено, и ладонь у основания большого пальца горела ссадиной. Мария отряхивается от сухой земли, крошки мха, быстро осматривает ссадину и задирает голову вверх. До поверхности ещё примерно метр от её головы, а на самом краю ямы уже сидит на корточках Робин, упираясь руками в колени и довольно лыбится из под своей чёртовой шляпы. Какой же он придурок, Господи. Как же она проклинала его сейчас. Проклинала эту шляпу, эти насмешливые глаза, улыбающиеся губы и этот знойный день. Это было первое возвращение из школы в Мунакр. Тогда её отпустили домой на неделю по случаю рождения Ланэй. В тот злополучный месяц держалась необыкновенная жара, и Мария шла через лес, чтобы искупаться в заливе рядом с заброшенной полуразрушенной часовней близ мыса Доброй Погоды. Там, где однажды началась и закончилась вся эта эпопея с Лунным Жемчугом. Здесь открывался красивый вид на море и сюда никто не ходил: обрыв был достаточно крутым, и не было пологого песчаного пляжа. Но Марию эта заброшенность притягивала, она здесь купалась и пряталась от людей, но, как оказалось, она была не единственной, кто облюбовал это местечко. Увидев издалека четырёх мальчишек, нырявших с прогнившего пирса, Мария с разочарованием развернулась. При виде шайки подростков из клана Де Нуар у неё возникало лишь одно желание, почти инстинкт, почти сигнал к тревоге — как можно быстрее сматываться и уносить ноги. Если вы когда-нибудь засунете палец в мясорубку, и она вам раздробит первую фалангу — вам вряд ли когда-либо захочется дать этому прикосновению второй шанс в надежде, что оно окажется более приятным, чем первое. Скорее всего, после этого вы забросите эту адскую вещицу в пыльный чулан и будете затравленно коситься на неё всякий раз, доставая с полки банку огурцов. Даже, если один раз вам удалось приготовить с её помощью неплохое блюдо. Так же и здесь. Запомнив первую стычку в лесу, заломанные руки и путешествие в темницу, сопровождаемое грубыми толчками в спину — Мария больше не хотела встречаться с этими ребятами, пусть даже Робин однажды и помог ей найти Лунный Жемчуг. — Принцесса! Догнал её насмешливый ломающийся голос, когда она уже брела вдоль ручья. Мария поджимает губы, но всё же останавливается. Узнаёт этот голос. — Да, Робин? — Выдавливает она улыбку, оборачивается и сразу же встречается взглядом с большими глазами. Младший Де Нуар часто дышит. Конечно, этот гад скорее предпочтёт задыхаться, как загнанная лошадь, чем упустит возможность лишний раз поглумиться над ней. — Даже не искупаешься? — Поднимает он тонкие брови, кивает на корзину с пледом и бутылью лимонной воды, а потом его пышущие дыханием губы растягиваются в ухмылке. — Ты же за этим пришла. — Перехотелось. — Кривится она в ответ. А глаза уже бегут по мокрым кудрям к кривому вырезу рубашки, смещенному на одну пуговицу. Видно, что её застегивали впопыхах. Рубашка не заправлена под ремень, и одна пола короче другой, режет взгляд. Штаны сверкают каплями воды. — А ты лучше бы застегнул рубашку по-человечески. Он ещё мгновение смотрит на неё, щурясь, а потом опускает взгляд. Смотрит на съехавшие полы своей рубашки. — Давай с нами. — Сбито произносит он и начинает менять пуговицы на петельку выше, и Мария возвращает взгляд на его лицо, чтобы не смотреть на участки оголившейся кожи, мокрой и покрытой мурашками в этих образовавшихся отверстиях. — Мы тебя побросаем с пирса. Мария всматривается в это лицо и пытается понять, то ли он действительно щурится от солнца, то ли просто скалится. А потом Робин поднимает на неё взгляд, и она понимает: скалится. — Тебе же нравится прыгать в воду с высоты. Правда, в этот раз лучше снять платье. Мария язвительно улыбается. — Тебе ни за что не увидеть меня без платья, Робин. Я лучше получу солнечный удар, чем сниму платье в твоем присутствии и присутствии, — она кивает взглядом в сторону пирса, — этих. — Да брось... Уже все наши видели, как ты удирала в нижнем белье. Если ты, конечно, не сняла его из-за жары. Скалится. — Пошёл ты, Робин. — Бросает она, разворачивается и идёт по тропе вдоль ручья. — Я провожу. — Догоняет Де Нуар. Напоследок подаёт рукой какой-то знак купающимся. — В этом нет ни малейшей необходимости, — резко произносит она, — уверяю тебя. Де Нуар равнодушно жмет плечами. — Мне всё равно по пути. — Я сказала не нужно! — Повышает она голос, разворачиваясь. Останавливает его предупреждающим взглядом. Но всё равно продолжает чувствовать между лопаток его взгляд и слышит позади треск веток. Когда слева показывается зеленый холм у старого дерева с дуплом, Робин нарушает молчание. — Ну и как? Нравится в пансионе? Она первым делом закатывает глаза, но потом всё равно отвечает. — Это не пансион, а частная школа! И да, мне там нравится! — И... Ты совсем не скучаешь по дому? Она раздраженно оборачивается. Останавливается. — Иногда приходится чем-то жертвовать, Робин. Он приваливается плечом к стволу, смотрит на неё, а потом пинает потёртым носком сапога пухлую кочку мха. — Жертвовать ради чего? Мария автоматом открывает рот, но не сразу находит, что ответить. — Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Если я с кем и захочу обсудить эту тему, то с тобой в последнюю очередь. Просто прими как данность, что у меня на это есть причины. — Причины. — Повторяет он. — Да, причины! Получилось как-то слишком резко, немного истерично. И тогда это впервые кажется ей каким-то странным. Почему-то именно с Робином она моментально переходит на повышенные тона. С долей сожаления берет себя в руки. — Просто... Я хочу поступить в университет. А потом... Не знаю. — Она разводит руками и смотрит, как лесная птичка срывается с ветки. — Может быть я вообще захочу остаться в Лондоне. И снова идёт. — Знаешь, как здесь говорят? — Хриплый голос снова следует по пятам, и, кажется, теперь Робин идёт чуточку ближе, словно сократил расстояние. Это ощущается почти физически. Она игнорирует внутренний дискомфорт. Не распознает его причину. Молчит. — Кто жил в Долине, не сможет быть счастлив где-то ещё. Она с улыбкой оборачивается. Робин тоже приподнимает на неё взгляд, но он смотрит на удивление серьёзно. Его голова немного наклонена, будто он только что изучал под ногами переплетение корней. И да, он шёл ближе. Мария отворачивается. Снова смотрит перед собой. — Тогда... Я попробую из противоречия. Теперь он усмехается. И, судя по звуку голоса, останавливается теперь он. — Это глупо. — Вслед. Мария снова останавливается, снова оборачивается. И тогда Робин быстро подходит к ней. И подходит слишком близко. Чёрные глаза напряжённо всматриваются, почти агрессивно бурят насквозь зрачки. — Ты не поняла, Принцесса! Ты не можешь так просто уехать. Ты же... Как жемчужина этой долины.... Она нужна тебе так же, как и ты ей. Эти слова, этот внезапный напористый тон кажутся ей какими-то совершенно безумными. Почему-то становится страшно. Наверное, потому, что Робин уже сжимает её руку. — Отпусти! — Выкрикивает она, когда запястье начинает гореть его прикосновением. Одновременно с этим выдергивает руку. Его острый взгляд вдруг становится каким-то рассредоточенным, сомкнутые губы расслабляются, Робин опускает взгляд на свою руку, вытягивает пальцы и смотрит на них так, будто бы сам не ожидал. — Ты можешь просто идти другой дорогой? — Хмурится Мария и продолжает путь. — Нет. Этот путь самый короткий и безопасный. — Отлично! Значит другой дорогой пойду я! — Она сворачивает в кусты и бредет по мягкому мху. Отлично, так даже лучше. В тени деревьев даже немного прохладно, а по этому мху ступать так же мягко, как по облачку. — Я бы не советовал. — Издалека слышит его голос. — Я не нуждаюсь в твоих советах, Робин! — Она злобно жмет губы, но земля уже прогибается, проваливается под ногами. Прутья хрустят, а потом все внутренности срываются вниз со свистом в ушах. Корзина трещит, ломается под боком. Поднимается столб пыли. В горле першит землёй и сухой травой. Она откашливается и вытряхивает из волос обломки прутьев и сухие листья. — Что-то не так, Принцесса? Господи, какой же он придурок. Она могла бы вся переломаться в этой чертовой яме. — Не так?! — Кричит она. — Да я могла сломать себе шею! Он смотрит на неё, его глаза блестят, становятся всё больше, а губы всё сильнее сжимаются, лицо напрягается, видимо, борется со смехом, но сразу проигрывает: ржет как падла. — Тебе смешно? Мария испепеляет взглядом его ржущее лицо, но Робин, кажется, даже не собирается успокаиваться. — Знаешь, когда-то здесь уже бывал твой пёс. — Тянется довольная рожа, обнажая блестящую кромку белоснежных зубов. — Вы, Мерривезеры, слишком лёгкая добыча. На вас даже не нужно охотиться. Мария смотрит на него снизу вверх, и шея натягивается так, что почти больно. — Идиот. Де Нуар как по щелчку перестаёт ржать. Уже хмурится. — Не лучшая попытка попросить меня о помощи. — А я и не нуждаюсь в твоей помощи! Хотелось вмазать по этой самодовольной роже, и она, разумеется, так и поступит, когда выберется отсюда. Осталось только выбраться отсюда. — И что ты будешь делать? Она игнорирует насмешку, и Робин весело наблюдает, как она шарит по грунтовым стенкам в поисках выступов и неровностей. И, как назло, ни единого корня в грунте. Прыгать даже не пытается. Придурок пялится, и ей трудно представить себе что-то более унизительное. Она смотрит на него исподлобья, как загнанный зверёк, и тогда он поджимает губы и качает головой. — Похоже, кто-то не вернётся в Лондон... — Не дождёшься. — Цедит она сквозь зубы. — Ладно. — Робин улыбается и протягивает руку. — Ты получила свой урок. В следующий раз не будешь такой упёртой. Мария сглатывает злость, тянет руку, но рука Робина вдруг удаляется. — А «пожалуйста»? — Чёртов придурок ведет чёртовой бровью. — Разве в пансионе тебя не научили хорошим манерам? — Да пошёл ты, Робин! — Шипит она. — Я лучше буду сидеть здесь вечность! Де Нуар смотрит на неё ещё несколько секунд, а потом снова поджимает губы. — Так я и думал. Что ж. Счастливо оставаться. Он встаёт, и прежде чем уйти, снова наклоняется в яму, и тычет своим чёртовым пальцем. — Да, и если услышишь кабана, лучше сиди тихо. И, — он кивает на выпавшую из корзины бутыль, — я бы советовал экономить воду. Знаешь, здесь редко кто-то ходит кроме меня. — Катись ты со своими советами знаешь куда?! Но Де Нуар уже машет на прощание и скрывается из поля видимости. — Пока. — Не громко. С поверхности. Мария прислушивается. Ветки действительно хрустят, шаги удаляются. В груди леденеет. Да блин. Это же Робин. У него и правда хватит мозгов оставить её здесь. Он непредсказуем, как бешеная псина. Еще совсем недавно он запер её в сырой темнице по приказу своего ненормального папочки, и младший Де Нуар вполне сочтет за развлечение вернуться за ней через сутки, или когда она уже начнёт питаться мхом и сухими листьями, чтобы не умереть с голоду. А она не собирается питаться сухими листьями. Сердце прыгает в горле, Мария прыгает в яме, но пальцы и близко не достают до края. Упирается руками в грунт, но носочки туфелек сползают по затвердевшим стенкам. Колено начинает ныть на все лады. Злость накрывает с головой. И отчаяние. — Робин! — Она сама не ожидала, что так громко получится. Время тянется вечность, пока она слушает свое дыхание, а потом блин солнца, выглядывающего сквозь кроны деревьев заслоняется чёрным силуэтом в шляпе. Робин останавливается на самом краю, и солнце за его чёртовой башкой походит на нимб. Контуры силуэта светятся, и этот придурочный выглядит как святой, сошедший с иконы. Мария всматривается в его лицо. Его брови приподняты в ожидании. — Пожалуйста. — Выдавливает она. — Ты упустила свой шанс. — Он равнодушно пожимает плечами. — Теперь этого мало.... Негодяй. Мария складывает руки на груди. — Чего ты хочешь? Он смотрит на кроны деревьев, делает вид, что думает. А потом выдает: — С тебя желание… С кончика языка уже рвутся проклятья, но Мария сдерживается. — Какое? — Цедит она, отказываясь смотреть ему в глаза. — Я придумаю что-нибудь... Для тебя. А потом мерзкая улыбочка делит его рожу на две части. Мария мысленно шлёт его ко всем чертям, но вслух отвечает: — Ладно. — Я так счастлив наблюдать вас в добром здравии! Мария осторожно поднимает взгляд сквозь причудливые узоры серебряной статуэтки, стоящей по центру стола, слабо улыбается в ответ и снова опускает ресницы. Лицо Эрика действительно сияет, чего нельзя сказать про неё саму. То, что произошло вчера... Просто не укладывается в голове. В обеденной душно и свет немного приглушается, когда палящее с самого утра солнце окончательно скрадывается густыми облаками, больше не просвечивает. В любой другой день она бы снова придумала что-нибудь, лишь бы избежать этой встречи. Но сейчас его визит кажется ей чем-то совершенно незначительным, не смертельным. Просто иголкой в стоге сена. Сейчас её мысли заняты не Эриком, если он вообще когда-либо занимал её мысли. Она просто пытается понять, в какой момент её жизнь съехала с рельс, как неисправный паровоз. Она забыла об этом случае, будто бы память сама стёрла воспоминание о том унизительном дне. И, кажется, Робин тоже об этом забыл, что, кстати, казалось странным. И теперь она роется в своей памяти, как в пыльном архиве, чтобы понять, когда всё пошло наперекосяк. По подоконнику открытого окна сначала лупит три жирных капли, а затем проливается теплый шумный дождь. Это происходит так быстро... Так же быстро, как всё произошло вчера... — Мы сейчас работаем над новой постановкой по мотивам одной не очень известной пьесы. — Мария краем уха слышит этот жизнерадостный голос, и он пилит мозг на два полушария. — Дамы, я полагаю, вас она должна особенно заинтересовать. Во всяком случае, я буду счастлив, если вы окажете мне честь и прибудете на премьеру. Обещаю вам лучший балкон, но в замен попрошу ваше дружеское правдивое мнение. — Как интересно! — Подхватила гувернантка. — Полагаю, речь идёт о романе? — Совершенно верно. Это роман. Мария осторожным взглядом пошарила по лицам, а потом всё-таки нехотя подняла с салфетки нож, нехотя подняла и вилку. Не было ни малейшего намёка на аппетит, было лишь одно желание, чтобы эта пытка быстрее закончилась. Чтобы можно было снова оказаться в своей комнате. Чтобы можно было запереть за собой маленькую дверцу, застыть у неё и снова оказаться тет-а-тет с синей стеной, с теми самыми горами. Чтобы снова до посинения гипнотизировать их взглядом. Чтобы стоять, и не знать, что делать дальше. Но, по крайней мере, не сидеть здесь и не изображать, будто бы она совсем не сбилась с курса. Не делать вид, что это не она вчера сходила с ума в руках Робина. Что это не она кусала его мягкие губы. Не делать вид, что она по-прежнему была той же Марией, которой была до прошедшей ночи. Не делать вид, что не пугаешься каждого звука, каждого порыва ветра в открытое окно, потому что знаешь, что он может сюда зайти в любой момент. Не делать вид, что не боишься заглянуть в его глаза и.... увидеть в них пустоту. Не увидеть в них то, что видела вчера. Что не боишься увидеть в них что-то, что говорило бы: «Знаешь, наверное я вчера перебрал с вином». Или ещё хуже: «Знаешь, вчерашнее было офигеть какой большой ошибкой.» Ошибкой, блин. Ошибкой. Она, как никто другой знает, что вчерашнее было чудовищной ошибкой. Вот только почему-то не может даже допустить самой возможности, что Робин имеет полное право думать точно так же. — Могу я узнать название этого романа, мистер Кингсли? Если, разумеется, это не секрет? Почти весь обед Мария провела с опущенными глазами. Она была готова кромсать жаркое на мизерные кусочки, пока оно окончательно не превратится в месиво, лишь бы только избежать взглядов и разговоров. После того, что произошло вчера, она просто не могла заставить себя встретиться взглядом с членами своей семьи, как если бы их глаза вдруг стали ярким солнечным светом, а она бы превратилась в вампира. Потому что смотреть им в глаза было мучительно, почти больно. То, что произошло вчера.... Будто образовало пропасть между ней и её семьей. И было невозможно сидеть на краю этой пропасти как ни в чём не бывало, весело дрыгать с неё ножками и махать им оттуда ручкой. Она прятала лицо. Ей постоянно казалось, что произошедшее написано на её лице жирным шрифтом. Стоит бросить случайный беглый взгляд, как её тайна сразу же станет обнародована. И... У неё были большие опасения, что для одного из присутствующих за этим столом она уже не была секретом. — Разумеется, не секрет, миссис Догвуд. Роман называется «Чудесное путешествие принца Фан-Фередена в страну Романсию». — О, как любопытно! Его шляпа. Первое, что она увидела этим утром, открыв глаза – эта чёртова шляпа, лежащая на комоде. Заботливо поднятая с пола гувернанткой вместе с упавшим подсвечником. И не ясно, что пугало больше: то, что гувернантка могла догадаться о том, как далеко зашло это самое напряжение между ними, или сам факт того, что это произошло. Она никак не могла найти ей место. Долго крутила в руках, прижимая к губам и восстанавливая в памяти его запах, один раз даже надела её на голову и покрутилась в ней у зеркала, после чего запихнула в письменный стол, а потом перепрятала в комод, но снова достала и зашвырнула эту злополучную вещицу в шкаф. И ей всё равно казалось, что эта шляпа в её комнате – как острие шила, торчащее сквозь мягкую парчу мешка. Мария скосила взгляд на гувернантку. Она с таким интересом слушала о театральной постановке, что Мария невольно выдохнула: Похоже, всё же не догадалась. — А особенно занимательным я нахожу факт, что сам автор романа рекомендует себя человеком, не выносящим романов! — Надо же! — Размазывая масло по ломтику хлеба, снова воскликнула гувернантка. — Как необычно! И о чём же этот роман? Бенджамин практически не задавал Эрику вопросов. Казалось, всю свою деятельность он свёл к тому, чтобы молча наблюдать за каждым его движением, за малейшим изменением мимики, время от времени делая глоток бренди и переводя взгляд на Марию, видимо, считывая с ее лица реакцию на столичного господина. Но задавать вопросов и не требовалось, потому что Эрик, очевидно, привыкший находиться в центре внимания и развлекать публику, постоянно что-то говорил, поощряемый вздохами и восторженными репликами гувернантки. И когда его рассказ начинал напоминать монолог к сценарию театральной пьесы, Лавдэй безуспешно искала взгляд Марии, чтобы обменяться с ней улыбками, но каждый раз натыкаясь на её опущенные глаза, поджимала губы и тоже начинала ковырять жаркое. — Я не стану утомлять вас сюжетом заранее, скажу лишь, что роман завязывается на том, что мать принца Фан-Фередена, не любившая романов, случайно прочла в одном трактате, что именно они должны формировать ум и сердце молодых людей. И она заставляет своего сына читать их, чтобы смолоду привить ему вкус к великому, правдивому и истинному, внушить любовь к добродетели и чести, воспитать ненависть к пороку и научить преодолевать страсти.... От этих слов желудок мгновенно превращается в холодный камень, давит на диафрагму, становится тяжело дышать. Чёртов корсет лишь усугубляет положение. Мария тыкает вилкой в шарик брюссельской капусты, но делает это как-то слишком нервно, слишком неосторожно, и он выскальзывает из тарелки и приземляется в центр стола, как в чертов кружок футбольного поля. Все замолкают, наблюдая, как масло впитывается в белоснежную скатерть желтым бесформенным пятном. — Деточка, ты в порядке? Мария поднимает взгляд на гувернантку, и эти глаза жгут насквозь. Тут же отводит взгляд. Но успевает заметить, что её лицо выглядит немного растерянным, и Мария снова непроизвольно делает вывод, что нет, гувернантка не догадалась. Тонна ссыпается с плеч. Кажется, даже дышать легче стало. — Да, я извиняюсь, я...... Но в тот же момент все устремленные на неё взоры меняют своё направление, видимо, кто-то вошел в двери обеденной. Тело опережает мысли. Оно уже чувствует кожей его присутствие. Воздух в столовой моментально густеет, как тёплый кисель. Сердце уже лупит по ребрам, выпрыгивает из глотки, во рту сохнет, когда слышится гул из приветствий, а потом Лавдэй улыбается и говорит: — Робин, милый, присоединяйся. Мы только начинаем обед. Познакомься, это... — Я знаю. Этот хриплый голос. И слегка сбитое дыхание. Будто бы он торопился. А потом еще несколько мгновений тишины. — Да, — поясняет Эрик, видимо, тоже растерявшийся от этой внезапной встречи. — Я уже имел удовольствие познакомиться с Робином на прошлой неделе. Судя по отсутствию шагов, Робин не собирается садиться за стол. Он выбирает другой вариант: подпирать дверной косяк плечом, всем своим видом выражая нежелание садиться за один стол с пришельцем. — Я не голоден. Мария считает удары сердца, а потом её взгляд медленно едет по длинному столу, метет стоящую на столе посуду: супницу, блюдо с горячим, разномастные фужеры, графины, вазу с цветами, чертову брюссельскую капусту, статуэтку, и снова посуду, а потом упирается в эти бёдра, плотно обтянутые чёрной кожей штанов. Карабкается по чёрной рубашке, заправленной под ремень, ползёт по ряду пуговиц, перепрыгивает упрямо сложенные на груди руки и поднимается по треугольнику влажной кожи в глубоком вырезе, выше по подбородку и на долю секунды липнет к этим губам.... Они лениво улыбались. Конечно же, они улыбались... Ну разумеется, для Робина вчерашнее — как по куропаткам из лука пострелять. Это только её жизнь дала крен, как аварийное судно после семибального шторма. Мария всегда думала, что её первый поцелуй произойдёт с кем то вроде.... Эрика. С кем-то, кто однажды встанет на одно колено и ловко достанет из кармана заготовленное фамильное кольцо. С кем-то, кто непременно сделает её самой счастливой и превратит её жизнь в добрую сказку со счастливым концом. И произойдёт он точно не с Робином Де Нуаром. Не так, не вчера, не в её комнате в башне посреди ночи, прижатой к стене. Она уже слышит в своей голове аплодисменты. Бинго, вы выиграли джекпот. Получите свой приз: разбитые мечты, испорченная репутация и насмешливый взгляд чёрных глаз. В следующий раз будете думать, прежде чем набрасываться на самовлюблённого придурка из разбойничьего клана с поцелуями. Ну почему у неё все происходит как-то не правильно? Не как у людей? Как-то через задницу, через зыбучие пески и бурлящие болота? Она ещё приподнимает взгляд. Робин ещё секунду смотрел на Эрика, а потом его большие глаза метнулись к ней и взяли фокус на её лице. Одновременно с этим на его губах гаснет улыбка. Сердце в груди совершает сальто. Мария резко опускает голову, втыкает взгляд в тарелку. Чувствует, как загораются щёки. В обеденной виснет тишина, и она ощущается особенно сильно, когда дворецкий закрывает окно. Но в тот же момент Эрик раскрывает рот. Он снова что-то говорит о театре, о последних театральных новинках, мимоходом касается закулисья, рассказывает историю о том, как его дед однажды пришел к этому бизнесу и о других превратностях судьбы, а Мария продолжает месить взглядом спасительное жаркое в тарелке, лишь бы только не смотреть в ту часть обеденной, где стоит Робин. Словно та часть обеденной превратилась во врата в преисподнюю, а Де Нуар стал самим дьяволом. Стоит встретиться с его глазами, как он тут же украдёт, сожрет твою душу. Снова заставит тебя чувствовать это. А потом она сглатывает, берет себя в руки и осторожно смотрит. Робин самозабвенно ковыряет под ногтями остриём клинка, изредка отпуская сопроводительные ухмылочки на реплики Эрика. Она смотрит... И не видит в его глазах ничего. Будто бы вчера ничего и не было. И действительно, при дневном свете кажется, что вчерашнее было просто фрагментом какого-то бредового сна. И, будь сейчас на его голове шляпа, она бы, наверное, так и решила. Если бы не одно «но»: Её тело помнило. Помнило каждый его шумный вдох. Помнило каждое касание его губ. Помнило каждый его помутневший взгляд. Воспоминания снова мелькают перед глазами, её почти укачивает, почти тошнит, как на взбесившейся карусели. Голова кружится от этого калейдоскопа вчерашних ощущений: тягучих запахов, безумных тесных ласк, мокрых поцелуев на коже, блеска его глаз, глубоких выдохов на грани стона, влажного скольжения нежного языка во рту, вкуса его губ, и её ног, неистово жмущих к себе Робина за бёдра. Стыд тут же скручивает низ живота, там же почему-то становится горячо. Хочется ослабить давящий корсет. Она ниже опускает голову, прячет лицо, чувствует, как начинает ныть шея. Вся её кожа покрывается пятнами этого ненормального, какого-то душного и сладкого стыда. — Значит, вы и есть настоящий клоун? — Ланэй перестала звенеть вилкой и простодушно устремила на Кингсли два кристально голубых озерца. Робин решил не обременять себя сдерживанием смешка. Гувернантка издала какой-то непонятный звук, только это было чем-то между восклицанием и стоном. Мария тоже подняла взгляд на Кингсли. Он ровно секунду недоуменно смотрел на девочку, а потом сразу же расплылся в улыбке. Видимо, его способность "держать" лицо была уже где-то на уровне рефлексов. — Милая, — Вмешалась Лавдэй прежде чем Эрик успел хоть что-то ответить, — Мистер Кингсли – не клоун! Он — актёр театра! Клоуны выступают в цирке, это разные вещи. Лавдэй задерживает на ребёнке многозначительный взгляд, но это не производит эффекта. Кажется, её не удовлетворяет ответ. Девочка насупилась. Чуть нахмурила округлый лобик, и тогда Эрик наклонился к ней и ласково заговорил: — В определенном смысле, это правда. Можно сказать, что я – действительно клоун. Я тоже развлекаю людей, вот только мои представления не всегда бывают смешными. — А бывают и грустные представления? А зачем нужны грустные представления? Он улыбнулся и пожал плечами. — Я не знаю... Может быть, потому, что в грустном тоже есть прекрасное.... Мария задержала на Эрике взгляд. Кажется, впервые за их знакомство ей удалось услышать от него что-то человеческое, незазубренное, не отполированное до блеска. И это ей понравилось. — А дядя Робин сказал, что господин из Лондона – клоун. Все сидящие за столом поднимают взгляд на Робина, но, кажется, на его лице не дернулась ни одна мышца. Он просто на секунду чуть приподнимает плечи, встречая взгляд Эрика. Он говорит: — Откровенно говоря, я не вижу большой разницы. Эрик поднимает брови. Гувернантка опускает взгляд и зачем-то прислоняет пальцы к губам. Лавдэй натянуто улыбается. — Эрик, наш Робин никогда не бывал в театре, ему действительно трудно определить различие. Ухмылка тут же рисуется на Де Нуаровской роже. — Знаете, в детстве я знавал одного джентельмена из Лондона. Он тоже играл в театре и гастролировал по провинции с захудалым шапито. Видимо, актёрского жалования не хватало на жизнь. И когда этот цирк приезжал на местную ярмарку, мы с пацанами всегда ошивались возле шатра. Этот тип угощал нас леденцами и бесплатно пускал на представления. А как-то раз я заглянул в гримерку и увидел, как он щупал одного мальчугана за задницу. С тех пор я не люблю ни цирк, ни театр. — Пресвятые отцы.... — Робин... — Лавдэй уставилась на брата. — Что ты такое говоришь?! Бенджамин вскинул на Робина тяжелый взгляд, и Мария решила, что сейчас дядя и впрямь схватит его за шкирку и вышвырнет из этой обеденной, как напрудившего в туфли котёнка. Даже почему-то на секунду отлегло от груди. Но произошло нечто другое: — Ради всего святого! Неужели нельзя выбрать более подходящую тему для обсуждения за обеденным столом! Гувернантка тут же взяла на себя роль дипломата. — Мистер Кингсли, вы даже не притронулись к жаркое! Вы просто обязаны его попробовать, повар сэра Бенджамина мистер Мармадьюк творит настоящие кулинарные чудеса! — Вы очень любезны, но мне действительно уже пора, — Кингсли достал из нагрудного кармана часы, знаменитое «Нюрнбергское яйцо», быстрым движением открыл крышечку, а потом так же быстро спрятал их обратно. — Мне нужно возвращаться в Лондон, на вечер запланирована репетиция. Он встал из-за стола, завёл назад прядь платиновых волос, выпавшую из укладки, и остановился у белых дверей, ожидая, когда дворецкий принесёт его вещи. Мария невольно задержала на нём взгляд. Сегодня на нем была льняная рубашка и белые легкие брюки. Он выглядел как светлое пятно, белая ворона, антипод Робина: светлые волосы, светлая рубашка, белые брюки и голубые глаза. И под взором его голубых глаз она даже ощущает себя вполне нормальной. Не возникает желания воткнуть вилку в его бедро, а потом тянуть его за волосы на себя, вдыхая запах его кожи до отказа, до рези в легких. От него пахнет нормальностью. Он ясен, как летнее утро. Он нормален настолько, что даже взгляду пусто, словно... Не за что зацепиться.... Красив, амбициозен, галантен, сдержан и тактичен.... Ну почему не он? Почему.... не эти губы? Эрик словно услышал, сразу обратился к Марии. Его полные губы зашевелились: — Здесь очень мило. Вы должны пообещать, что в следующий мой приезд окажете любезность показать мне окрестности этой долины. Как вы смотрите на конную прогулку? — Д-да... — Мария растеряно кивает, неловко теребя на плече косу. — Это.... Чудесная мысль... Робин мгновенно ловит её жест. Видимо, трактует его-по своему, потому что тут же поджимает губы и отворачивает лицо. — Советую держаться подальше от леса. Эрик поднимает светлые брови и всматривается в его профиль. — Простите? Что вы имеете в виду? Де Нуар суёт руки в карманы и задумчиво жмет плечами. — В лесу можно нарваться на местных оборванцев.... Ну, знаете.... разбойники, бандиты.... В общем, всякие мерзавцы.... Никогда нельзя знать, чего можно ожидать от этих ублюдков. А потом поворачивается и скалится, как последняя тварь. — Благодарю за предупреждение. — Эрик кивнул так, словно не различил подлянки. Или сделал вид, что не различил. Снова обратился к Марии: — Раз уж мы заговорили о лошадях. Мой отец увлекается породистыми скакунами. В окрестностях Лондона есть небольшая живописная деревушка, Эмберли, наша семья владеет скромной конюшней на 30 голов. И я настоятельно прошу вас её посетить. Совсем недавно отец привез из Нидерландов парочку чистокровных фризских скакунов. На Западе этих лошадей называют «чёрными жемчужинами», «чёрным золотом» Нидерландов. Эта порода считается одной из самых красивых легкоупряжных пород мира, которая, кстати, дважды была на грани вымирания, но местные коневоды..... — Размах вашего отца весьма впечатляет, мистер Кингсли. — Перебил его Бенджамин, наполняя бокал бренди. — Я наслышан о них, это весьма не простые скакуны. Если я не ошибаюсь, в прошлом году фрицы входили в упряжку золотого экипажа королевы на церемонии открытия всемирных конных игр. Глаза гувернантки мечутся между говорящими, она не замечает, как толсто мажет масло по хлебу. Нет, не догадалась. Кингсли расплывается в улыбке. — Приятно встретить сведущего человека! Мистер Бенджамин, вы тоже обязаны взглянуть. Весьма любопытные образцы. Мы с отцом будем счастливы видеть всех вас, — он окинул лицо каждого из присутствующих, — в Эмберли. Дом небольшой, но очень уютный, и вы можете погостить там столько, сколько пожелаете. Он надел на голову светлый цилиндр, накинул через локоть кремовый пиджак, услужливо принесенный дворецким и взял свой саквояж. — Ну а теперь я вынужден откланяться. Благодарю за гостеприимство и желаю хорошего дня! — Напоследок Эрик совершил легкий поклон, чуть приподняв цилиндр, задержал на Марии взгляд и скрылся за белыми дверьми. — Кажется, я проголодался. — Сообщил Робин, когда между домочадцами вновь завязался разговор. Он подошел к столу прямо напротив Марии, выдернул из под стола стул, развернул его и уселся в позе наездника. Мария безотчётно отстранилась, когда Робин потянулся за бутылкой аперитива. Словно от одного его приближения мозг послал телу сигнал к тревоге. Словно одним его приближением можно было ей навредить. Мария смотрит на него. Смотрит, как он невозмутимо наполняет вином стакан для воды. Эта его долбанная поза, его долбанное выражение лица, его голос и каждая его поганая фраза, посредством которой он снова и снова беспардонно вмешивался в её жизнь, просто сияет самоуверенностью. Кажется, эта самоуверенность гримасой застыла на его губах. А, может, так просто кажется. Может быть, дело в голосе или в форме этих чертовых губ. Мария задержала на них взгляд. Воспоминания об их нежности закапали где-то в животе горячим воском. Господи. Да что же это такое. Она раздражается этим самоуверенным лицом каждую их встречу, а потом покрывает самыми нежными поцелуями каждый его миллиметр. Она бежит от него как от чумы, а потом хватает его за воротник и прижимает к себе. Она ненавидит этот самоуверенный рот шестнадцать дней в неделю, а потом засовывает в него свой язык. Вылизывает, как сумасшедшая. Она смотрит на его губы и всё пытается вспомнить, в какой момент это с ней началось. Когда вдруг его взгляд стал вызывать перебой в грудной клетке. Когда его губы вдруг стали примораживать взгляд, как чёртов ловец. Вчера? А, может, ещё раньше? Когда она случайно дотронулась до них в сарае на заднем дворе? Но ведь это же не могло случиться в год пятитысячной луны, когда эти губы шептали ей всякие гадости в темнице? Она же... Не сумасшедшая? Она отрывает взгляд от его губ и тут же ловит на своём лице растерянный взгляд гувернантки. Сердце получает подножку. Подскакивает в воздухе. Мисс Догвуд тут же как-то натянуто и растерянно улыбается ей, а потом снова устремляет взгляд в тарелку, начинает кромсать мясо ножом. Вот теперь догадалась. Снова бинго. Снова аплодисменты. — Робин, сядь, пожалуйста, по-человечески. Робин поджимает чёртовы губы, но всё же слушается сестру. — Наверное, я тоже пойду. — Привстала Мария, когда дворецкий начал менять тарелки из под горячего на чайный сервиз, но Бенджамин тут же прибрал к рукам этот порыв. — Задержись, пожалуйста. Я хочу с тобой поговорить. Бенджамин задерживает на племяннице сложный взгляд, а потом тягостно вздыхает. — Ты.... Ничего не хочешь нам рассказать о том, что произошло вчера? Мария сглатывает, кровь ощутимо отливает от лица. Она зачем-то наблюдает, как чай янтарной дымящейся струйкой наполняет низкую чашечку из тонкого фарфора. — Так что?.... — Что? Она возвращается растерянным взглядом к дяде, чувствуя, как влажное платье прилипает к телу. Как под ножками стула пол постепенно теряет твёрдость. Распадается на атомы. — Мне повторить вопрос? — Ничего не произошло. — Сухими губами выдавливает она. — А что-то произошло вчера? Пытается придать лицу хоть сколько-нибудь осмысленное выражение. — Миссис Догвуд сегодня мне кое-что рассказала. Может быть, вы с Робином сами объясните, что произошло между вами? Дворецкий с чайником в руках замирает за его спиной. Одновременно с ним замирает сердце в груди. Кажется, больше не бьется. Мария чувствует, как приоткрывается рот. Уже не может контролировать мимику. Даже дышать не может. Всё, что получается само — перевести взгляд на Робина. Он тоже смотрит на неё. Но по его лицу нельзя считать выражение. Только его плечи, кажется, слегка напряжены. Уши закладывает. В голове набатом стучит: Это конец. Конец. Конец. Глаза ползут полукругом, лица смазываются, начинает жутко болеть в висках. Взгляд останавливается на гувернантке. Она еще секунду смотрит на Марию, как-то виновато улыбается, а потом смотрит, как дворецкий подкладывает в её чашку два кубика рафинада. Тихонько благодарит, аккуратно касаясь рюш на его рукаве. Взгляд прилипает, замораживается на её лице, и Мария снова непроизвольно сглатывает. А потом гувернантка берет в руки ложечку и начинает размешивать напиток, и взгляд сам липнет к крутящейся воронке чаинок, и кажется, весь мир схлопывается до размера этой чашки. Мария бездумно слушает тихое позвякивание и, похоже, это последнее, на что у неё хватит сил в этой жизни. — Мария. Не нужно сейчас так смотреть на миссис Догвуд. Я уверяю тебя, что она готова тебя выгораживать до последнего. Но раз уж даже она об этом заговорила, значит, дело действительно плохо. Мария переводит взгляд на Бенджамина. Он вытирает губы полотенцем, затем встает из-за стола и подходит к окну. Упирается ладонями в мокрый от дождевой воды подоконник. Не оборачивается. — Последнее время ты ведёшь себя.... Странно. Ты стала замкнутой, почему-то избегаешь нас. Ты хамишь, грубишь... Этой ночью ты бранилась на всё поместье так, что разбудила миссис Догвуд. Я, конечно, не сомневаюсь в способности Робина выводить людей из себя, что, кстати, он только что наглядно продемонстрировал... И, впредь я настоятельно попрошу его воздержаться от подобного в моем доме, в моем присутствии, и, тем более, в присутствии его маленькой племянницы. Но его воспитание — это не моя ответственность. Моя ответственность — это ты, Мария. И поэтому я должен знать, что с тобой происходит. Мария еще несколько мгновений не может содрать взгляд с его скруглившейся спины, а потом зачем-то смотрит на гувернантку. Снова ловит её растерянный взгляд и молча наблюдает, как она опускает глаза в блюдце с кусочком пирога. — Я просто неудачно.... пошутил... вчера. — Подаёт голос Робин. И принимается есть пирог, как ни в чём не бывало. Лавдэй переводит взгляд на брата, потом снова на Марию. Бенджамин смотрит на него через плечо, потом вздыхает и снова садится за стол. — Дитя мое. — Бенджамин снова обращается к Марии. — У меня нет цели с тобой ругаться. Напротив. Я просто хочу сказать, что.... Может, мы и не идеальны, но мы — твоя семья. И мы переживаем за тебя. И ты всегда можешь поделиться с нами тем, что тебя беспокоит. Не хочешь возвращаться в школу? Никто не станет тебя принуждать. Ты можешь в любой момент вернуться к домашнему обучению. Захочешь выйти замуж за этого джентельмена и уехать в Лондон — мы так же примем твоё решение, примем его в семью. Скажи, чего ты хочешь? Робин перестал жевать. Медленно поднял взгляд на Марию. Его большие глаза тоже ждали ответа. Она возвращается взглядом к Бенджамину. Он тоже выжидающе смотрит. — Ну? Чего ты хочешь, Мария? Мария отвечает голосом, вычищенным от любой интонации: — Дядя, у меня сейчас страшно раскалывается голова. Давай мы обсудим это.... позже. Бенджамин поджимает губы и разводит руками, с видом «так я и думал». Робин снова начинает жевать, а потом шумно выдыхает и бросает в тарелку вилку. Откидывается на спинку и смотрит на неё. Смыкает губы и больше не двигается, пока между домочадцами не завязывается оживлённый разговор. И только тогда он тянет к ней лицо и шепчет. — Что такого должно произойти, чтобы ты, наконец, поняла, чего хочешь в этой чертовой жизни, глупая ты девчонка? Мария бессознательно вжимает голову в плечи. Оседает, съёживается от его слов. — Робин! Держи себя, пожалуйста, в руках! Видимо, Лавдэй, услышала. — Да к чёрту вас всех. — Бросает Робин, делает напоследок большой глоток, встаёт из-за стола и хлопает дверью.

***

Он передвигается бесшумно, как кот. Даже старый паркет ни разу не скрипнул. Просто снова сгущается воздух, как перед грозой. — Значит, лошадиный принц? — Робин упирается бедром в боковую стенку старого фортепьяно и складывает на груди руки. Мария отстраняется, отсаживается от него на дальний край пуфика. Просто потому, что есть люди, которые не должны подходить к тебе слишком близко. И Робин Де Нуар — один из них. Или просто потому, что её снова накрывает: Хвоя, вино, кожаная куртка… Окутывает, как туман. Она осторожно выдыхает, старается глубоко не дышать. — Не твоё дело, Робин. Пальцы дрожат над потертыми клавишами. — Уже показала ему свою кобылу? Думаю, эта старая колченогая помесь пони и осла произведет впечатление и на твоего щегла и на его папашу. — Повелика – не пони! — Вскакивает с пуфика Мария, нервно захлопывая крышку. — И она не колченогая! А если бы его интересовали мои лошади или моё состояние, — он бы не приезжал сюда, так что можешь стереть с лица эту свою гадкую ухмылочку! Она уже летит по коридору, но голос за спиной становится отвратительно язвительным. Она даже может себе представить, как мерзко он сейчас кривит свои губы: — Мой папочка владеет театром... Мой папочка привёз из Нидерландов пару фрицев... А может тебе лучше сразу познакомиться с его отцом? Потому что всё, что этот сраный щегол из себя представляет — это его грёбанный папочка! Мария фыркнула. — А разве то же самое не будет верным в отношении тебя? Вот только если Эрик с отцом занимаются театром и лошадьми, то ты со своим пытался меня убить! Де Нуар коротко ржёт. — Если бы я хотел тебя убить, я бы это сделал. Мария сжимает губы, ускоряет шаг. — А как ты вообще с ним познакомилась? В театре? Насколько я знаю, тебе не положено ходить в людные места без компаньонки. А тем более знакомиться с мужиками. Нет, ну это уже перебор. Она раздраженно остановилась и едва сдержалась, чтобы не ткнуть его в грудь указательным пальцем. — А с каких это пор тебя интересуют правила этикета? Разве это не ты мне говорил, что можно поступить неправильно, если это не принесёт никому вреда? Или, может быть, ты забыл? И снова идет, не дожидаясь ответа. Ноги сами сворачивают на лестницу, зачем-то несут вниз, в библиотеку. — Да, я плевать хотел на все эти правила! Они нелепы и придуманы трусами, которые боятся брать от жизни все. Скажу даже больше! Мне доставляет истинное удовольствие их нарушать! — О, в этом я не сомневаюсь! Особенно это было заметно, когда ты прижимал меня к стене как дикое животное! Робин поднял брови. — Ну знаешь… Вообще-то ты сама на меня набро.... Но тяжелая дверь библиотеки захлопывается перед его носом, а в нос Марии бьет тёплый запах старых книг. Чёртов ублюдок. Чёртов ублюдок, чёртов ублюдок, чёртов ублюдок! Робин распахивает дверь, подходит прямо к ней и сжимает губы. Кажется, она даже видит, как на его сильной челюсти проступают желваки. Он раздраженно выстреливает ей в лицо: — Если ты так мечтаешь сломать мне нос, можешь просто вмазать разок, а не хлопать перед моим лицом этой чертовой дверью! — Что тебе нужно?! — Она секунду смотрит на него, а потом щурится. — Тебе нужна шляпа? Он мрачно усмехается, а затем подходит к полке рядом с кожаным креслом, шарит взглядом по корешкам книг. — Можешь оставить себе на память. — Я не хочу ни о чём вспоминать, Робин! Я хочу забыть все, как страшный сон! Потому что..... Робин поворачивается и внимательно смотрит. Кажется, замирает. Мария отводит взгляд, не выдерживает. — Потому что.... Это была ужасная ошибка... И.... — Мария понижает голос, — я чувствую, что…. должна извиниться за вчерашнее. Робин смотрит на неё, как на явление Христа. А потом как идиот улыбается. — В смысле извиниться? — Да! Я хочу извиниться за вчерашнее. Мне очень плохо из-за этого. Он долго и шумно выдыхает. Опускается в кресло. Бездумно таращится перед собой, наконец разлепляет губы. — Знаешь, еще никогда и никому не было плохо от того, что он со мной целовался. — Я не целовалась с тобой! Мария тут же оглядывается по сторонам, словно ищет свидетелей. А потом понижает голос и членораздельно произносит: — Ничего не было, слышишь? — В голосе предупреждение. Он подскакивает. — Тогда ЧТО это было?! Она отворачивается, уходит от контакта. Кончики пальцев перебирают мягкие корешки книг, пока в висках стучит сердце. — Давай... Мы просто забудем от этом. Боже... — Мария зажмурилась. — Я буду вечность за это гореть в аду... Робин снова приземляется в кресло. Опускает лицо в ладони. Долго трёт, а затем выпрямляется и с вызовом откидывается на спинку. Искривляет губы. Смотрит в её тонкую спину, обтянутую бархатом. — Чего же ты хочешь? От этого прохладного хриплого голоса на кончике языка ощущается металлический привкус. — Может быть, ты ждешь, что я выпишу тебе индульгенцию и отпущу грехи? Мария поворачивается и неприязненно морщится в ответ, и тогда Робин раздраженно разводит руками. — Сходи в церковь. Я не знаю... Покайся. Может быть, тебе и правда полегчает. Вот же подонок. Мария уничтожает его взглядом. — Я хочу, чтобы ты впредь держался от меня подальше. Как можно дальше. Он еще несколько мгновений смотрит на неё, а потом кивает, поднимается на ноги и ступает к двери. В груди почему-то ёкает. — Робин… — Зовёт она. Он застывает в дверях. Мария подходит, останавливается сзади. Смотрит в его широкую спину, и почему-то хочется прикоснуться к ней кончиками пальцев. Но она сглатывает этот порыв, сжимает дрогнувшие пальцы. Тихо произносит: — Я.... Не должна была этого делать. Я не такая. И не нужно... Плохо думать обо мне. Он не оборачивается. Просто делает шаг в открытую дверь. — Я не буду плохо думать о тебе. Я вообще не буду думать о тебе. — А я о тебе! Де Нуар разворачивается. Ухмылочка уже сверкает на его роже. Он чуть склоняет к ней лицо, несколько секунд трёт щекой косяк, а затем выпрямляется. — Значит.... Ты всё-таки обо мне думала? Мария сжигает взглядом его пальцы, сжимающие дверной косяк. — Я имею ввиду лишь все эти угрызения совести! Он сильнее лыбится, и тогда Мария выталкивает его за дверь, но его рука крепче сжимает косяк. — И я не собираюсь перед тобой оправдываться! В общем, твою дурацкую шляпу я оставлю на чердаке! Хорошего дня, Робин. А теперь убирайся к черту! Она захлопывает дверь перед его носом так сильно, что если бы он не убрал свои пальцы, наверное, переломала бы ко всем чертям. Мария спиной прижимается к стене и шумно дышит. — Убирайся к черту. — Зачем-то повторяет она. Она не прислушивается. Но почему-то не слышит шагов по ту сторону двери.