Грязные танцы.

Её танец пронизывал не просто до самого нутра — он выворачивал, разламывая рёбра наружу и превращая их в «крылья»; причинял мне реальную физическую боль, заставляя кашлять и плакать. Идеально попадая в ритм, чувствуя музыку так же хорошо, как и своё тело, она цепляла тонкими когтистыми пальчиками пилон, в очередной раз ловко прокручивалась на нём и, наконец, пыталась подпевать знакомым словам, словно не замечала прилипших к лицу волос, которые лезли в рот. Такая изящная и притягательная в этом экстазе, танцовщица не раскрывала глаз — она обособляла себя от всего окружающего мира и существовала только в своей голове. Каждое её движение; каждый тяжелый вздох, неслышный за битами; каждое уставшее подрагивание длинных ресниц — всё это манило и звало за собой, вызывало желание, но, несмотря на откровенность и полную открытость, она оставалась неприступной и давала ясно понять, что не принадлежит к этому миру. Не сейчас. — Сами, ты чего? А я ничего. Совершенно ничего. Точнее, никто. Кое-как мне удаётся разнять крепкую хватку собственных пальцев на бессмысленных и бесчувственных ногах, стереть с лица слёзы и качнуть головой, успокаивая друзей. Всё хорошо.

***

В конце октября здесь уже бывало холодно и мерзко. Неоновые вывески баров и клубов являлись взору скрытыми густым влажным туманом, который проникал под одежду и путался в волосах, заставляя ёжиться под своими ненавязчивыми и безразличными прикосновениями. Тряхнув головой, чтобы распутать непослушные тонкие дреды, я отогнала от себя явление природы как навязчивую муху; ещё раз обернулась к стрип-клубу. «А» и больше ничего — осталось только гадать, было ли у этого заведения нормальное название, и если было, то какое. Кристина предложила вызвать мне такси, но я отказалась, апеллируя тем, что сама в состоянии это сделать. Поджимая губы в сочувственном жесте, она заставила меня перевести взгляд на парней и благодарить уже их за приятный вечер; выбор места для встречи старых друзей, конечно, странный, но все мы получили какое-то удовольствие от проведённого вместе времени. — До встречи, ребят, ещё увидимся. Они разошлись по машинам и махнули руками на прощание. Только после этого я достала из кармана телефон, чтобы вызвать такси, и наушники, чтобы скрасить ожидание музыкой; но не успела выбрать между двумя исполнителями, как хлопнула за спиной дверь клуба, а на порожке остановился предмет моих сегодняшних волнений. В легком коктейльном платье и сером полушубке она совсем не та, кем была на сцене, но я узнала, и в глотке образовалась пустыня, словно кто-то очень усердно засыпал туда песок. Потеряв что-то, человек всегда начинает находить это в других, будь то деньги, красота, уважение, счастье или возможности. Я нашла в этой девушке её способность. Способность к свободному передвижению, танцу и грации, которую сама потеряла более полугода назад. Балетная карьера и лёгкость бытия покинули меня вскоре после того, как нашли: автобус перевернулся сам и перевернул вместе с собой жизни всех жертв, но не забрал ни единой души. Нас вызволили из адского плена горячего металла и беспомощности свидетели аварии, но врачи не смогли вызволить меня из плена инвалидной коляски. Они не говорили этого вслух, но я уже видела заголовки газетных статей: «Карьера преуспевающей балерины Самиры Саларьевой разрушена после аварии и трехдневной комы», позор. Щёлкнув пальцами, я привлекла внимание девушки и протянула ей зажигалку; она не могла найти своего карманного Прометея в сумочке и тоскливо жевала фильтр уже третью минуту. Приняв благодарность в виде кивка, я закурила тоже. В её коротком взгляде не было ни презрения, ни отвращения, ни сочувствия. — Хочешь выпить? Не знаю, как это вырвалось у меня и откуда вдруг появилось столько смелости. Мы даже не поздоровались, а я уже звала её пить — до чего же абсурдный идиотизм! — Я не сплю с посетителями. — голос прозвучал обыденно и спокойно, хладным гранитом замороженной карамели разбил мне рот, но не подкосил самоуверенности. — Так я зову тебя не трахаться, а бухать. Меня, кстати, Самирой зовут. Лицо незнакомки переменилось и взгляд выдал мне лёгкое подобие заинтересованности; она дёрнула уголками пухлых губ. — Я Ада. Ты уже вызвала такси?

***

И мы действительно просто пили и разговаривали. Тогда и ещё несколько раз, если Ада поднимала трубку и отвечала на моё предложение опустошить бутылку джина положительно. Это были, наверное, самые содержательные разговоры ни о чём, которые я когда-либо вела. Расслабленные и весёлые, мы много времени проводили на балконе, откуда было видно молочно-бледную россыпь веснушек на лице самой ночи. Знакомились мы не так, как это всегда происходило со мной ранее, но я отчётливо понимала, что иначе с Адой быть и не может, что я запомню это навсегда. — Что ты любишь? — спрашивала я. — Думать, сидя на вокзалах, ирисы и молочный улун. Именно это описывало чудо природы в лице прекрасной девушки лучше любых пересказов прошлого и диалогов о хобби. Через два месяца я поняла, что не знаю даже её возраста, что уж говорить о фамилии; зато я знала, что Ада никогда не откажется от просмотра старой советской комедии и расскажет мне всё про вторую мировую войну, заедая привкус горечи шоколадным мороженым. Мы обходили стороной темы, касающиеся религии или семейных ценностей, но бесконечно обсуждали науку, искусство, мифологию и спортивные соревнования. В моменты раздражения Ада не хмурила брови, а щурила аккуратный носик; в моменты веселья кривила левый уголок губ и смотрела хитро, как лисица. Я не слышала, чтобы она повышала голос или была груба, но также я не слышала заливистого смеха и не разглядывала ровного ряда зубов при широкой улыбке. Даже когда она была смертельно пьяна, мне казалось, что Ада вообще не умеет выражать эмоции хоть сколько-нибудь ярче, чем привыкла делать это на публике. Со мной она была лишь чуть менее холодна, чем с остальными; по крайней мере с теми, кого я видела в её компании. И скоро я поняла, что влюбилась. Бесконечно и бессмысленно. От простого осознания этого факта мне становилось только хуже с каждым днём; с каждым вечером, который я проводила с ней, это чувство крепло и набухало во мне как почка вербы. Еще не раскрывшаяся, она трескалась и выпускала из себя серый пушок привязанности: незначительными прикосновениями, нервными смешками, беглыми стыдливыми взглядами, и глубокими, до кашля и хрипоты, затяжками сигарет. Первое время Ада старательно делала вид, что не замечает ничего странного. Ни когда я забирала её с работы, предварительно нахлебавшись картиной чужого танца, ни когда мы вместе заполняли своими тихими голосами пустоту моей квартирки. Ей действительно удавалось сохранить безразличный укор во взгляде, хотя время от времени она подходила сзади, опиралась локтями о диван по обе стороны от моих плеч, и дышала в макушку: — Милая, ты совсем себя не бережёшь, перенеси дедлайн переводов на следующую неделю. Усталость, хоть и в малых количествах, но всё-таки присутствовала, а потому оправдываться ей было удобно. Не приходилось врать или увиливать, хоть Ада и не задавала вопросов. Она поддерживала меня молчанием и просто своим присутствием, пока я боялась даже просто прикоснуться к ней и проявить свою нежность в большей дозировке и концентрации, чем просто ласковая улыбка или взгляд. Эта игра в незнание закончилась так же неожиданно, как и началась. Моё бескрайнее желание быть ближе не могло остаться незамеченным; когда Ада поняла, что кроется за моими тяжёлыми вздохами и усталыми взглядами, то просто забралась на мою постель, подбирая под себя ноги, и внимательно заглянула в глаза. — У меня будет только одна просьба, — она сказала это так, словно мы уже четверть часа обсуждали то, о чём должен пойти разговор, — Ты больше никогда, ни за что и ни под каким предлогом не появишься даже на входе в «А». Я не хочу, чтобы ты видела, как я танцую. Только многим позже я поняла, что это было её личное табу, своего рода условие для любовников; но тогда я решила, что она знает о моей неудачной карьере и понимает, что за удовольствием от наблюдения за ней кроется ещё и болезненная мысль о том, что я так больше никогда не смогу. Я ни на мгновение не задумалась над ответом: кивала как китайский болванчик и хлопала ресницами в попытке сдержать ком в горле, похожая больше, наверное, на влюблённую глупенькую школьницу, чем на взрослую осознанную бабень. Ада потянулась целовать меня, но я первой успела врезаться губами в уголок её рта, весело смеясь и чувствуя, как всё тело, включая бесчувственные ноги, наливается тяжелым свинцом эмоционального возбуждения от такой её близости. Жаркий поцелуй подарил вкус медовых сот и откровенность, какой я ещё не знала. На него я до сих пор была бы готова обменять все остальные прелести жизни.

***

У Ады была совершенно отвратительная привычка уходить от любой темы, которая хоть сколько-нибудь касалась её жизни. За полгода я не узнала о ней ровным счётом ничего, но даже это фантомное присутствие её в моей жизни устраивало настолько, казалось настолько серьёзным даром, что я ни капли не перечила и слушала то, что она говорит о чем-нибудь отвлечённом. Но не заметить, что с человеком, которого ты любишь, что-то не так, невозможно. Неожиданное раздражение и напряженное молчание; оставленные на подоконнике сигареты и дважды политые цветы. Я не решалась больше задавать вопросов, Ада в свою очередь даже не думала раскрыть рта чтобы поведать причину своей бессонницы, из-за которой тратила по утрам больше времени на макияж, чем обычно. В конце концов Ада не выдержала, когда у неё не осталось выбора, и попросила какое-то время пожить у меня. — Долгов уже выше крыши, с квартиры выгоняют, надо брать дополнительные смены. Какие долги и откуда, конечно, я так и не узнала. Но ситуация ухудшалась с каждым днём: когда Ада переехала ко мне вместе со своим котом, мне не стало спокойнее, потому что теперь мы виделись ещё реже. Под «дополнительными сменами», вероятно, подразумевалась идея жить на работе и спать по два часа. Как бы сильно Ада не ругала меня за переработку, сама не отличалась ничем в погоне за деньгами и хоть какой-то свободой, но от большей помощи с моей стороны открещивалась с той же остервенелостью, с которой отказываются от яда. Пока она беспокойно спала перед очередным тяжелым днём, я выстирывала последнюю пару её нижнего белья для выступления вручную, потому что машинка не успела бы, но и для сушки времени не оставалось, и примерно каждый третий раз она выходила на работу во влажном костюме. Понимание в наших взаимоотношениях увеличивалось с такой же скоростью, как заканчивались сигареты. С каждым днём она становилась всё более нервной и переживающей, а спустя два месяца в таком режиме честно рассказала о том, что год назад владелец заведения крупной взяткой отмазал её от срока за какую-то кражу, а теперь оставалось только одно — отрабатывать единственным возможным способом. Конечно, радости мне это не прибавило, но я хотя бы поняла из-за чего любимая хоронит под тяжелыми веками уставший взгляд и невысказанные тайны. В один из вечеров перед выходом Ада целовала меня дольше, чем обычно, потом закрыла дверь на ключ и больше не вернулась. У меня осталось всё. Её кот Абрикос, одежда, парфюмы, книги, две пары наушников и корица в палочках. Но не было ни единого документа, записной книжки, фотографии или хоть чего-то, доказавшего бы, что Ада была. В полиции, если у них вообще были какие-то потуги к её поискам, все то же: «без вести пропавшая», а на порог клуба «А» меня не пускают и гонят прочь, грозясь всем, чем можно. «Люблю тебя, Мирка». Цепляю единственную оставленную ею записку магнитом на холодильник; как полная идиотка пялюсь минуты две, пока наконец не начинаю рыдать.