Taj Mahal.

Этот протез будет удобнее и устойчивее предыдущих — так говорит Янус, а он знает, о чем толкует. Поэтому Макс верит и пытается нацепить протез на ногу; корчится в первые секунды дискомфорта, который причиняют жесткие ремни. Это ничего, разносятся и станут мягче, как любые предыдущие. Сначала ходить на нем сложнее: едва ли одному из Сиамцев удается сделать два-три шага, но все убеждают, что надо просто привыкнуть. Приходится соглашаться и пробовать снова и снова. Его брат придерживает за плечо и помогает встать на ноги под пристальными взглядами Пауков и воспитателя, замечая которые, Рекс шипит. Так, для профилактики, чтобы не смущали Макса — он и без того стесняется. Ральф прикрывает за собой дверь, когда выходит из палаты, оставляя мальчишек наедине. — Я вчера здесь познакомился кое с кем. Макс звучит тихо и отчасти спокойно. Совсем немного его беспокоит то, что брат может приревновать, но не настолько, чтобы не поделиться новостью о новых знакомствах. Рекс знает, что в Могильнике скучно и приходится развлекать себя любыми путями, но ему гораздо проще знакомиться и заводить друзей, нежели Максу, поэтому такие вести приятно удивляют. Пытаясь как можно аккуратнее подобрать слова, чтобы ненароком не обидеть брата — так, чтобы он не решил, будто это неинтересно, — Рекс спрашивает, кто его новый знакомый. — Его зовут Смерть.

***

Рекс знаком со Смертью. Вообще-то еще два года назад его обещали вот-вот выпустить из Могильника, но все как-то не складывалось: то бронхит, то пневмония, то опять что-то со спиной. Виделись они только два раза за все время, и встречи эти не были слишком запоминающимися. Сиамец задумчиво жует тонкую губу, сидя на табуретке и прижимая к себе колени, пока Макс помогает Рыжей чистить апельсины. Девочка делает это с помощью ложки, но так же ловко, как у мальчишек, у нее не получается, хотя Рекс уже раз сто показал ей незамысловатый ритуал. По рукам, усыпанным веснушками, течет сок. — Ты мне, кстати, снился недавно, Смерть. Три пары глаз тут же устремляют взгляды на Макса. Смерть едва ощутимо напрягается, но напряжение, подобно вирусу, раскидывает свои цепкие путы по палате и хватает всех присутствующих за глотки, заражая воздух. — Правда? И что же я делал во сне? Отчего-то отвечать на этот вопрос Максу неловко. Он вертит в пальцах цитрусовую кожуру и тупит на ней взгляд желтых глаз. После того, как проснулся, он какое-то время размышлял о ночном видении и пришел к выводу, что все это из-за того, что его брат стоит на первом месте для всех, а сам он болтается позади. Рекс выше, умнее, может за себя постоять, не пугается и очень легко находит друзей. А Макс тих, спокоен и не любит влезать в разговоры, потому что кажется себе скучным, неинтересным. Да еще и везения как такового нет: помимо удачного и боевого характера брату досталась и общая нога. Расскажи он кому о своих мыслях — назвали бы дураком и были бы правы. Особенно Рекс, который теперь заинтересованно слушал, хмуря растрепанные брови. — Ты назвал меня Тенью. Напряжение вдруг сменяется сочувствием, и Макс расстраивается только сильнее; пытается занять меньше пространства на узкой койке, неожиданно находя успокоение в том, чтобы ногтями колупать и без того истерзанную цедру. Сочувствие было воспринято неверно, чему непомерно радуется Смерть. — Хорошо, — говорит не жилец, поменявшись в лице, — Так тому и быть.

***

Нехорошая привычка — приходить во снах к будущим покойникам, да еще и давать им клички. Рекс трясется от злости и бессилия, лежит в ногах Смерти, тычась горбатым носом в колени, скрытые одеялом; его собственные нижние конечности свисают с кровати. Так почему-то все равно спокойнее, чем если бы они смотрели друг другу в глаза. — Ты мне врешь. Голос Сиамца не выдает веры в собственные слова, но выдает надежду на то, что Смерть сейчас все-таки и правда скажет, что пошутил. Но он этого не говорит, и вообще больше ничего не говорит, только больше продолжая злить Рекса молчанием. Макс попал в Могильник чтобы научиться ходить на новом протезе, а не для того, чтобы поймать бог весть какую болезнь, из-за которой теперь его обкалывают лекарствами и держат взаперти от посетителей. Из-за этого первому из Сиамцев пришлось буквально поселиться в Могильнике, чтобы ночами вскрывать дверь и хотя бы ночью сидеть со вторым. Рекс складывает руки на груди — неудобно, — а затем резко поднимается на ладонях. Взгляд мельком цепляется за пятна туши и подводки на белом накрахмаленном одеяле — это Рыжая взяла его «на слабо» еще днем, хотя потом Рекс и признался, что ему понравилось. — Ты куда? Смерть словно просыпается, когда гость оказывается уже в дверях палаты, собираясь уходить. Вырванный из собственных мыслей, он смотрит растерянно, потирая лицо, как если бы Рекс дал ему пощечину. — К брату, если ты не врешь.

***

Секунду — всего секунду — он находится в ступоре, парализованный, и только потом понимает, что Макса больше нет. Отчаянный крик разносится по Дому за полночь, но поминальный плач, раздавшийся за дверями Могильника, гораздо громче. Собственный голос ломает Рексу ребра сильнее, чем руки Р Первого, сдавившие грудь. Даже будучи предупрежденным о близкой кончине брата, он не был готов. Дети Дома сталкиваются со смертью тут и там, на каждом шагу, но это никак не может повлиять на тот факт, что с ней почти невозможно смириться заранее. Когда прогнивает одна половина разрубленного яблока, то моментально прогнивает и вторая. Эта ночь больше похожа на кровавое месиво. В прямом и в переносном смысле. Ральф вынужден причинять боль окаменелому телу Рекса, лишь бы тот прекратил попытки вырваться: полотенце, порвавшее уголки губ, сдерживает от единственной оставшейся возможности убить себя — отгрызть язык. Воспитатель не может понять, откуда взялось столько силы в тощем подростке, но точно понимает другое. — Если ты сейчас не возьмешь себя в руки, то сам станешь тенью. Сказанное Черным Ральфом доходит до Рекса многим позже. Сидя на кафельном полу в чужой душевой и периферией слуха улавливая за открытой дверью копошение, он смотрит на бритвы, зеркало и пустой шприц. Вообще-то, слов было гораздо больше, но он вырвал из цепкой памяти самое важное. Он хочет сохранить брата хотя бы в себе, но кто же все-таки тень на самом деле?

***

Р Первый готов клясться на крови, что видит: с крыльев Рекса сыпятся перья. Сам факт наличия крыльев не удивил, как и не шокировало окровавленное лицо. Наваждение исчезнет утром, но сейчас мальчишка в его спальне говорит с тенью, которая ему не отвечает и не ответит никогда. Одно из перьев падает позолотой напротив комнаты третьей стаи, когда оттуда выходит Стервятник.

***

— Ты знаешь, после смерти Шах-Джахана ходило много легенд относительно Тадж Махала. Кто-то говорил, что он перебил после возведения постройки всех архитекторов, чтобы они никогда не смогли создать нечто похожее; другие утверждали, что перед началом работ он приказал казнить жен всех архитекторов, чтобы те поняли его боль и, потеряв свое счастье, сделали этот мавзолей словно для своих любимых. Такие легенды, на самом деле, ходят почти вокруг каждого великого строения. Но мне больше всего нравится история, в которой говорится о том, что Шах-Джахан планировал построить через реку напротив этого мавзолея другой, уже из чёрного мрамора. Там находили развалины чёрного камня, но на проверку он был лишь почерневшим белым. А когда реконструировали пруд в Лунном Саду, все стало ясно: отражение Тадж Махала в воде было очень темным, и это хоть как-то закрепляло мифы. Чёрный мавзолей был найден. Фотография архитектурного чуда — старая вырезка из старой газеты —опускается на рабочий стол воспитателя, и Стервятнику кажется, что все это время его никто не слушал. После некоторых его монологов Ральф оказывается очень растерян, словно уснул на уроке и неожиданно очнулся у доски. Р Первый уже понимает, к чему ведёт его воспитанник, но мальчишка продолжает говорить раньше, чем тот успевает ответить. Стервятник не любит, когда его перебивают во время небольших пауз, пока он наблюдает за собеседником, поджигая кончик самокрутки. Густой дым поднимается к потолку, затапливая комнату сверху вниз. — Может, меня и не было никогда. Может, я просто отражение в луже у входа в Дом. Может, я — тень. А вы все так сильно хотели, чтобы он продолжал быть, что поверили в такой бред, как моё имя. И придумали кучу всего другого. — Иногда мне кажется, что я зря не позволил отдать тебя в психушку.