И снова нежность.

Нежность. Мерзким, как кошачья шерсть, комком спутанных слов и действий, нежность поднимается всё выше к моей глотке. И чем она ближе, тем чётче я ощущаю ворсинки на корне моего языка и рвотные позывы. Слишком давно это чувство копилось во мне. Так копятся волосы на расчёске и посуда в раковине, так собирается пыль на полках со старыми фотографиями и опарышы на теле мёртвого пса. Нежность — это болезнь, и она похожа на отравление. Крыса засыпает едва ли не в обнимку с батареей. Её лицо краснеет с каждой минутой все сильнее и сильнее; Стервятник боится, что у неё будут ожоги — и без того не ахти какая красавица, а шрамы только окончательно изуродуют этот образ. Чумазая от своих карандашей и подводок; с короткими чёрными волосами; тощая и бледная там, где её тела не касается батарея; почти не подающая признаков жизни, она всё больше напоминает ему труп. Недельной давности. Зашторенная комната и шум радио в соседней комнате. Он закуривает. Крыса наконец начинает тихо сопеть, аккомпанируя мыслям Стервятника о том, что стоило бы хоть переложить её на кровать. Под одеялом будет не теплее, чем у батареи, но лучше так: ему почему-то кажется, что если он оставит её в таком положении, то к утру она будет поплавлена как восковая свеча. Рекс слишком пьян для того, чтобы нести это тело до её собственной комнаты, а она слишком пьяна, чтобы дойти туда самостоятельно. Даже во сне Крыса шипит, когда он прикасается к ней. Но дело не в его руках, а в том, что он случайно прижёг её плечо сигаретой. Дурень. Приходится проглотить кипящий окурок. Труп сначала отворачивается от Стервятника, оказавшись в постели. Наверное, затем Крыса всё-таки прощает его за то, что он пожёг ей плечо; неловко кладёт ладонь на грудь и словно бы засыпает снова, устроившись на плече.