костёр и мята

podval capella — nofear — На Вас красивые перчатки, — слышит она и вздрагивает. Холодная и сдержанная улыбка расцветает на её губах инстинктивно, будто тело действует на автомате. Долго улыбаться не следует, это могут заметить, она не должна улыбаться чужим, она и не хочет. — Спасибо, — отвечает она в той же холодной и сдержанной манере, чувствуя на себе тяжёлый взгляд. Глаза, что смотрят на неё, темнее, чем были когда-то, взгляд этот не то что касается, он проникает в самое нутро и трогает там. Так смотреть умеет только один человек, и Нарцисса улыбается теперь уже ему. Демонстративно подтягивает перчатки и двигается в сторону окна, у которого, мирно беседуя с друзьями, стоит Гермиона Грейнджер. — На Вас красивые перчатки, Нарцисса, — говорит она вторя тому, чужому голосу. Нарцисса горько усмехается. — Это подарок, — отзывается Нарцисса, чувствуя, как внутри перекатываются сотни железных шариков. Каждое её движение полнится тяжестью, странно-болезненной тяжестью. В этот вечер Гермиона Грейнджер смотрит только на неё. Сначала это только длинные рукава и высокий ворот, чтобы скрыть руки и шею. Следы на них, как украшения, только видеть нельзя никому. Следом завесить приходится и лицо. Её сновиденье говорит, что она становится только красивее, но Нарцисса знает, что верить сновиденью нельзя. Потому и сама становится похожа на лёгкую ночную тень, скользящую вдоль каменных стен, пахнущих пылью и солнцем. Впервые это случается в ночь накануне годовщины битвы. Нарцисса просыпается от неясной тревоги, её сердце, будто обратившись бешеным зверем на цепи, стремится прочь. Тело отяжелело ото сна и не поддаётся контролю. Она не может позвать на помощь, не может призвать магию, будто в ней ничего не осталось. В комнате кто-то есть, кто-то злой и тяжёлый. Тяжесть ощущается сразу и очень чётко, словно сдвинутая гора, от которой земля плачет. Этот кто-то смотрит, следит за каждым вздохом, и взгляд этот выхолаживает кровь. Ветер врывается сквозь распахнутые створки окна, того самого, которое на ночь Нарцисса закрыла, пахнет костром и мятой. Комнату вслед за ветром наполняет какой-то шелестящий звук, будто маленькие крылышки, беспрерывно машущие над головой. К костру и мяте добавляется кисловатый запах сырой земли. Так пахнут шелкопряды, они заполняют всё пространство. Такая тьма, но Нарцисса отчётливо видит каждую бабочку. В углу у окна она замечает тень, ведь там темнее всего, но внезапно то, что следит за ней, уже сидит у неё в ногах. В темноте ей видится золотистый блеск глаз, вспыхнувших на мгновение. А затем эта тяжесть расползается по всему телу. Нарцисса не может закричать, когда над ней нависает этот ночной монстр. Кожа у монстра бледная, гладкая, волосы теплые и шелковистые, они падают ей на лицо, костёр и мята, мята и костёр. Этот запах теперь внутри, лижет кости, ввивается между вен. Глаза у монстра человеческие, но человечности в них нет. Лицо красиво, это лицо долгое время преследовало её во снах. И всё же Нарцисса предпочла бы, чтобы оно ей снилось, а не стало явью. Уж слишком хорошо она его знала. — Не бойся, — шепчет Гермиона Грейнджер, и шёпот её тысячным эхом отталкивается от стен, и те содрогаются, — будет больно, но тебе понравится. Её горячая ладонь опускается на губы Нарциссы, Гермиона дёргается, будто от неожиданности, и с коротким вздохом повторяет это движение, словно желая проверить, будет ли так же, как в первый раз. Она немного хмурится, не доверяя своим ощущениям, а Нарцисса вдруг понимает, что может говорить. — Прежде, чем ты закричишь, — снова заговаривает Гермиона, становясь в разы тяжелее и будто вливаясь в тело Нарциссы, — хорошо подумай, хочешь ли ты, чтобы кто-нибудь пострадал? Нарцисса всматривается в её лицо, похожее на красивую мраморную маску — такими были посмертные маски в её благородном семействе. Но ведь Гермиона Грейнджер жива и благополучна, разве может быть иначе? Куда важнее то, как на самом деле это существо может быть Гермионой? — Что с тобой случилось? — внезапно спрашивает Нарцисса, вместо «что тебе нужно?», крутившегося на языке, но так с него и не скользнувшего. Страх внутри неё клубится горьким дымом, не давая вдохнуть полной грудью. Эта близость, ощущение чужого тела на своём собственном кажется нереальной, слишком острой. — Разве ты не помнишь? — Гермиона дёргает головой в мимолётном непонимании, но следом её губы расходятся в жуткой улыбке — она и жестокая, и печальная, и даже безбожно красивая. От этого становится ещё страшнее. — Твоя сестра вынула из меня душу. Нарцисса пытается пошевелиться, ей отчаянно нужна свобода, эта тяжесть, это дикое, животное ощущение сводит её с ума, но Гермиона не позволяет, она хватает её запястья, с яростным отчаянием смыкая вокруг них свои мягкие пальцы, и заводит их Нарциссе за голову. Хватка у неё крепкая, твёрдая, останутся синяки. — Там, в подземельях, когда Беллатрикс обнажала свой кинжал, — на имени голос Гермионы становится шипящим, она прикрывает глаза, будто слова выходят из неё с болью, заставляя погружаться в одно из своих тёмных воспоминаний. И её запах становится ещё сильнее, — я молилась Богу, в которого верят маглы. А когда я поняла, что он не спасёт меня, что нет ничего, кроме лезвия и её языка в моих ранах, я стала молиться каждому, кто мог бы услышать. И тогда Он пришёл. Мой спаситель. Только из праведного в нём был, пожалуй, лишь гнев. Сказав это, Гермиона смеётся, и Нарциссу будто затапливает ледяной водой изнутри. Теперь она не может пошевелиться уже от услышанного. От магловских религий Нарцисса была далека, но кое-что знала. Однажды её отец рассказывал о молитвах, которые возносят богу, и о демонах, которые охотятся за душами. Но ведь это были только легенды, над которыми они, чистокровные волшебники, смеялись. В мире магии места богу нет. — Я впустила Его, чтобы отплатить за его помощь, — продолжает Гермиона, склоняясь чуть ниже — так делала Беллатрикс — вторгалась в личное пространство, чтобы отнимать всё до последней частицы. — Мы теперь единое целое, — шепчет она в губы Нарциссе. Эта абсурдная близость обостряет все ощущения в тысячи раз; и Нарцисса пытается отвернуться, но свободной рукой Гермиона обхватывает её подбородок и насильно поворачивает к себе, заставляя смотреть ей в лицо. — Ты и тогда отворачивалась, — говорит она, и впервые в её голосе Нарцисса слышит что-то знакомое, прежнее, человеческое. Это боль. — Больше я этого не вынесу, — добавляет Гермиона с такой тоской, что Нарцисса вдруг осознаёт, что по щекам струятся слёзы. Она сама до конца не понимает, отчего плачет, что заставляет её слезоточить. Гермиона гораздо сильнее, чем можно представить, Нарцисса это чувствует, и то зло внутри неё — оно столь велико, что сопротивляться ему не остаётся даже желания. Сам воздух пропитан им. Нарцисса знает, каково смирение на вкус, она жила во смирении долгие годы, в страхе за семью, за свою жизнь, она шла на жертвы, принимая чужую волю за свою собственную, следуя чужим законам. Но тогда ей приходилось ломать себя, калечить собственное нутро, потому что так было нужно. Теперь же она чувствует себя так, словно смирение уже было внутри неё, будто она знала, что однажды Гермиона Грейнджер придёт спросить с неё грехи её сестры. И всё же она спрашивает: — Почему ты решила мучить меня? — и собственный голос кажется таким же чужим, как существо, распластавшееся на ней. — Потому что твоя сестра мертва, — следом, будто ожидая этого вопроса с самого начала, отзывается Гермиона, — потому что ты была там, когда я призывала бога, потому что ты была первой, кого Он увидел, когда пришёл. Этот мой новый бог. — Знаешь, — добавляет Гермиона, и её волосы снова падают Нарциссе на лицо, когда она опускается ещё ближе, почти касаясь её кожи губами, отчего кожа вспыхивает, будто опалённая. — Я ходила по церквям, трогала изображения святых. И мои пальцы не горели, как горят сейчас, пока я держу тебя. Ты сладко пахнешь. Она становится ещё тяжелее, утыкаясь лицом куда-то между шеей Нарциссы и её волосами. С губ Нарциссы срывается выдох. А Гермиона снова шепчет: — Я никогда не думала о тебе так, но ты так сладко пахнешь, — она отпускает руки Нарциссы и жалобно просит, — обними меня, обними так, будто хочешь сама. Будто в тебе нет страха, что я сделаю тебе больно. Всего на мгновение обними меня, ведь ты так сладко пахнешь, что и я, и легион во мне сходим с ума. Мы — есть множество. И мы тебя хотим. Она то застывает камнем, то извивается подобно клубку змей. Она вся подвижная и статичная одновременно, вода и пар, камень и воздух. Нарцисса поддаётся ей без колебаний. Дрожащими руками Нарцисса обвивает обманчиво хрупкое тело, принимая его тяжесть, вдыхая его запах. Она не должна этого делать, ей нужно сопротивляться, происходящее омерзительно, будто на ней сотни грязных рук, гладящих каждый сантиметр её тела, проникающих внутрь, заполняющих её изнутри, берущих её. Тьма, навалившаяся сверху, столь же густая, как волосы Гермионы, Нарциссе нечем дышать, но она прижимает к себе эту нечестивую змею, чувствуя, как просыпается собственное желание чего-то ужасного. Будто и её тело захвачено скверной. Руки Гермионы оказываются под одеялом, задирают подол ночной рубашки, скользя по бёдрам, Нарцисса знает, что последует дальше, но странным образом ничего не происходит. Гермиона просто гладит её бёдра, задевая кончиками пальцев ткань белья, обтягивающую край подвздошной кости, в то время как Нарцисса продолжает удерживать Гермиону в своих руках. — Почему ты хочешь меня? — снова спрашивает Нарцисса, захлёбываясь собственным отчаянием. — Мне нравится свергать Богов, — отзывается Гермиона, голос её множится, свиваясь в сотни голосов, — мне нравится, как недоступное оказывается досягаемым. Я мечтала о том, что буду разрывать твою душу по кусочкам, он научил меня и мечтать об этом, и уметь. Но вот ты подо мной, такая тёплая и беззащитная, и в твоём безволии столько же сладости, сколько в этом запахе. Ты когда-нибудь хотела, чтобы тот, кто тебя презирает, кто до отчаяния невозможен на твоём пути, полюбил тебя? — Никогда, — говорит Нарцисса. И в этом «никогда» отчётливо звучит «я не полюблю тебя, никогда тебя не полюблю». Гермиона снова смеётся, и снова этот звук наполняет всё существо Нарциссы ужасом. Она действительно бессильна, а власть этой девочки так велика и ужасна. То злое в ней наделило её безумием или пробудило то, что спало, но кому молиться Нарциссе, чтобы получить спасение? Кто явится ей? — Ты можешь молиться мне, — говорит она, словно прочитав это отчаянное желание в глазах Нарциссы. — В конечном итоге твоя душа всё равно достанется мне. Гермиона целует уголок губ Нарциссы, мягко и почти бережно. Её руки снова касаются бёдер, а затем тяжесть вдруг исчезает. Нарцисса, зажмурившаяся до этого, открывает глаза и смотрит в плотно закрытое окно, подсвеченное серостью предрассветного часа. Она долго кричит в истерике, наложив оглушающие чары, в которых не было нужды, ведь этот дом, огромный и одинокий, практически пуст. Только она и эльфы. И всё же она заглушает собственную истерику, а после оттирает кожу жёсткой мочалкой, холодная вода не приносит облегчения, а следы — бордовые, расчерченные тонкими алыми линиями, никуда не деваются, сколько бы она ни тёрла. Так она должна понимать, что это не было сном. Ведь ни один сон не повторяется столь часто. Так Гермиона Грейнджер отнимает у Нарциссы ночи, вытягивает из неё жизнь. По капле. Прикосновение за прикосновением, поцелуй за поцелуем, они делают такие вещи, что даже добродетель магловских святых пошла бы трещинами, узри они цитадель разврата, выстроенную в спальне Нарциссы. Изучение магловской религии не приносит пользы, она бесполезна, и всё же Нарцисса ищет. Когда Гермиона видит на ней крест, она смеётся так сильно, что смех переходит в надрывный плач и снова оборачивается смехом. А потом она позволяет Нарциссе делать с ней что той захочется, и они находят кресту применение. Руки Нарциссы в тот момент перестают дрожать. Теперь она сама открывает окна и ждёт своего демона. Гермиона приходит, такая же тяжёлая и дикая, она говорит страшные вещи, но то, что она делает, ещё хуже, и Нарцисса не может противостоять тому, как её тело и её душа начинают откликаться на всё то, что порочит саму суть бытия. Её демон берёт её ртом и руками, её демон отдаётся ещё отчаяннее, чем безумец. Её так много, она всюду и так глубоко, что временами Нарциссе кажется, будто она и сама бездонна, будто она может вместить ещё больше. На ней остаются следы, цветками и ожогами, на ней больше ничего не заживает. — Ты так сладко пахнешь, — шепчет Гермиона перед рассветом, когда её тяжесть невыносимее всего. Язык раскалённым жалом погружается внутрь, и Нарцисса запрокидывает голову, едва сдерживая крик. А бабочки шелкопрядов бьются о стены и осыпаются на пол под звук её учащённого дыхания, — ты слаще любой из душ. Они сидят на полу, Гермиона целует обнажённую спину Нарциссы, ласково перебирает волосы, перебрасывает их через плечо, тут же прижимаясь ртом к округлой косточке внизу шеи. Нарцисса заводит руки за спину, находя горячие ладони Гермионы, и тянет ту ближе, заставляя обвить её со спины. Движение отчаянное, но сильное, будто ей и не больно совсем, а если боль и звучит внутри неё, то лишь потому, что Нарциссе нужна абсолютная близость. Сначала руки Гермионы сходятся на животе, затем она обхватывает грудь, осторожно поглаживая, а после опускает ладони вниз, проникая пальцами внутрь, сильно, резко, жаждуще — такой чудовищный контраст с былой нежностью выбивает из груди Нарциссы крик. Она откидывается назад, кладя голову на плечо Гермионы. Дыхание вырывается из неё рваными толчками, в ритм тем, что множатся внизу, внутри неё. Сладость и боль, смешиваясь воедино, образуют тугой узел, эта тугость разрастается, становится всё плотнее, будто маленькая чёрная дыра, притягивающая частицу за частицей. Нарцисса подходит к краю, обращаясь в подобие смерти, притягивая, притягивая. Её нутро становится больше с каждым толчком, с каждым безошибочным погружением, будто дна нет, осталась лишь бесконечная глубина. Чёрная дыра разрастается, и на изнанках век Нарциссе чудятся россыпи звёзд, небо у неё в голове, небо у неё под кожей, небо в её утробе, всё небо в звёздах. Находясь в агонии, Нарцисса снова принимается шептать молитву, бесполезную, не несущую спасения, и она больше даже не знает, хочет ли спасения. Может, она просто боится, что после будет винить себя в несопротивлении. Гермиона находит её рот, распахнутый в немом крике, и целует, заполняя собой. Она меняет их местами, прижимая Нарциссу к спинке кровати. Сама же нависает сверху, чтобы смотреть ей в глаза, чтобы видеть, как Нарцисса взорвётся всем небесным воинством. Она смыкает бёдра на бёдрах Нарциссы. Её движения приводят в движение и Нарциссу. Воздуха остаётся так мало. Костёр и мята, ничего святого. — Отче наш, — распахнув глаза, шепчет Нарцисса и кончает, а Гермиона сотрясается в приступе смеха, вторя ей: — Иже еси на небесах, сладкая. И ничего не происходит. Ничего из того, что обещают магловские книги со святыми писаниями. Гермиона пьёт святую воду и смеётся. Она всегда смеётся, и ничего в этом смехе, кроме отчаяния и святотатства, нет. — Да святится имя твоё, — шепчет она на рассвете, целуя Нарциссу в губы. — Да святится… Она исчезает до восхода солнца, оставляя вуаль. Нарцисса скрывает лицо. Ибо принадлежит демону.