Тук-тук

Не думал я, что, приехав в Аппен, окажусь здесь совсем один. Нет, скитаться по округе в поисках места назначения мне не пришлось: с вокзала в Берне меня довёз шофёр, а по прибытии я был встречен дружелюбной пожилой парой, только вот шофёр вдарил по газам и смылся, едва я, вытащив свою нехитрую поклажу, хлопнул крышкой багажника, а старики, вручив мне ключи — на самом деле, втюхнув, да так поспешно, что я и слова не успел вставить (возможно, на это и был расчёт?) — заскочили в свой вольво, стоявший тут же уже заведённым, и через минуту, когда смесь выхлопных газов и снежной пыли осела на расчищенную дорогу, я наконец смог осмотреться вокруг... Чтобы понять, что в месте, где я очутился по собственной воле и собственной же безалаберности, я был совсем один. Вообще-то, я думал, Аппен — это полноценная деревня, и ожидал увидеть несколько десятков аккуратных деревянных домиков, затерявшихся в слепящих снегах Швейцарских Альп, но увидел лишь слепящие снега... Без домиков. То есть, домик здесь был, но только один. И не совсем домик, а полноценный дом, домище — три этажа, массивная терраса, широкая лестница, огромные окна... И ключ от всего этого великолепия в моей ладони. Бронь я сделал по интернету, кликнув на первое попавшееся в поисковике объявление и искренне полагая, что арендую шале в деревушке Аппен, а оказалось, арендовал шале под названием "Аппен" — вывеска над входом в дом сообщила мне об этом, не оставив надежд. Был ли я пьян, когда его бронировал, или просто был слишком самоуверен, чтобы перепроверить месторасположение рекламируемого шале хотя бы по гугл-карте — как бы то ни было, я обрёк себя пожинать плоды своей безалаберности. Зайдя в дом, я сразу же разжёг камин (одно время я часто гостил на лошадиной ферме и потому был обучен основам деревенского быта). Скинул куртку, осмотрелся. Дом, в отличие от окрестностей, полностью соответствовал как описанию в интернете, так и моим ожиданиям: добротный, чистый, просторный, изнутри он пах деревом и расслаблял теплом. Гулкую тишину разбавляло мерное тиканье старинных часов. Обойдя комнаты, я нашёл всё необходимое: свежее постельное бельё для каждого из ожидаемых гостей, запас банных принадлежностей, кухонную утварь, стопку поленьев и даже полный бар. Чего я не нашёл, так это ёлки. А ведь на дворе двадцать третье декабря... Я накинул куртку, прихватил валявшийся возле поленницы топор и отправился на поиски. Поиски продлились до темноты, и домой я вернулся ни с чем. Ёлки в округе конечно были, но подобраться я к ним не смог — заметённые снегом, они все ютились на слишком крутых склонах. И, обессиленный, я пожарил яичницу с колбасой, плеснул в стакан немного виски и уселся в кресле у камина, уже прикидывая, как буду оправдываться перед друзьями за отсутствие самого важного рождественского атрибута. Идея собраться была моей. Жена её поддержала, более того — услышав о моих планах, сама чуть ли не вытолкала меня за порог, пожелав счастливо справить с корешами и без похмелья домой не возвращаться. Я догадался: она устала от меня не меньше, чем я от неё. Нет, мы не враждовали и уж точно не собирались разводиться, а вместе нас держали вовсе не пятеро детей, совместно нажитое имущество и сила привычки. Мы любили друг друга — как и прежде. Как и всегда. И в той же мере мы ценили личное пространство друг друга. Провести Рождество порознь не было для нашей семьи чем-то необычным — мы нередко путешествовали по разным странам (каждый — по своим), тусовались с друзьями (каждый — со своими) или отдавались творчеству (тоже каждый своему), на время полностью выпадая из семейной жизни. А вот что в нашей семье было редкостью — так это ссоры и взаимные упрёки. И всё же, решившись собрать старую команду на Рождество, я сильно рисковал: далеко не каждый взрослый человек может позволить себе распоряжаться своим временем по своему разумению. Но я понадеялся на удачу... И все мои пятеро друзей ответили на приглашение неожиданным согласием. Тем удивительнее было, что до сих пор никто из них не приехал. Утро Сочельника я встретил с гудящей головой и ломящей спиной: спать в кресле у камина может быть и тепло, но ужас как неудобно. И в доме я всё ещё оставался один. Первым делом, продрав глаза, я залез в телефон. "Извини, Пушинка, не смогу приехать. Младший в саду подхватил ветрянку, старший — от младшего, и жена, чтоб самой не заразиться, уехала к тёще. Так что все праздники я как счастливый обладатель иммунитета сижу с детьми один. Пальцы в зелёнке, морда в муке. Пеку блинчики. Не обижайся. Парням привет. Оторвитесь там за меня!". Ну вот, договаривались же... Подступившее негодование испарилось, стоило мне вспомнить, как ветряночная эпопея проходила в моей семье — пережить можно, но приятного мало. И это Шнайдерам повезло ещё, что они подхватили обычную детскую заразу, а не ту дрянь, что уж год как косит всю планету, прореживая ряды народонаселения направо и налево. Держись, Шнай, мы обязательно поднимем за тебя пару тостов! Я заварил кофе и задумался, не напечь ли и мне блинов? Можно целую стопку: пока буду возиться, подъедут остальные, а я тут как тут с горячим завтраком! Решено. Я замесил тесто и собрался уже отправить первую его порцию на раскалённую сковороду, как меня снова отвлёк сигнал мобильного. На этот раз — Ридель. Уж не ожидал я, что именно он приедет первым... Не зря не ожидал. "Кристиан, извини, я пас. Старики...". Все знают, что, находясь в вынужденном отпуске, Ридель волонтёрит в доме пристарелых. А каково ему приходится сейчас, во время ковидного разгулья... "Не оправдывайся, Олли. Здоровья твоим старикам, это сейчас самое главное. И себя береги обязательно!". Вот так дела... Скорее бы мир стал таким, как раньше. Только вот иногда, гуляя по полупустым торговым центрам или проходя мимо закрытых картинных галерей, я думаю, что как раньше уже не будет. Стопка росла, я сам сожрал уже шесть блинов — больше в меня не поместилось. Я израсходовал всё замешенное тесто, стрелки часов давно шагнули за полуденную отметку, а из гостей до сих пор никто не приехал. Мои попытки дозвониться до них заканчивались беседой с автоответчиком. Будто все сговорились игнорировать меня... Или уже находились на полпути в Аппен: я вспомнил, что по дороге сюда на многих участках связь не ловила. Да, скорее всего, так и было. Я улыбнулся. Улыбка исчезла с моих уст, стоило мне получить сообщение от Рихарда. Да не с его немецкого номера, который он всегда использует, находясь в Европе, а с американского — какого чёрта? "Прости, Лоренц, но в данной ситуации я бессилен". Вот так — и думай теперь, что хочешь. "Что стряслось, Круспе?". Я настроился выслушивать очередную порцию жалоб на баб — Рихард это умеет и активно практикует. Но он удивил: "Я в аэропорту. Даже паспортный контроль прошёл. Сижу в баре, напиваюсь. У меня с собой целая сумка подарков — и что мне теперь с ними делать?". "То есть как это — в аэропорту? Ты ещё в Цюрихе? Почему до сих пор не взял такси?". Набухаться сразу по прилёту — как это на него похоже... "Не в Цюрихе. Я в Нью-Йоркском аэропорту. Рейс отменили. Из-за ковида они и так летают нерегулярно, ты же знаешь... А теперь ещё и забастовки". "Рих, какие нахрен забастовки? Прекращай меня разыгрывать!". "Увы, братан, на этот раз я даже и не думал никого разыгрывать: местный профсоюз авиадиспетчеров выступает в поддержку Трампа и не признаёт результаты выборов... И только что, в знак протеста, они объявили об отмене всех рейсов. А знаешь, в чём самый прикол? Мне пришлось свою бывшую просить отвезти меня в аэропорт. Ведь профсоюз таксистов топит за Байдена и отказывается работать, пока Трамп не признает своё поражение". "Крепись, друг...", только и смог ответить я. "А вы наверное там уже вовсю бухаете... Завидую вам. Ну... До встречи в новом году, что ли?". До встречи. Смеркалось. Стопка блинов уменьшилась уже вдвое. Солнце тонуло за острыми вершинами, обдавая их жемчужные шапки огненным заревом. Это было так красиво, и, чтобы понаблюдать за закатом, я вышел на улицу. Созерцая долгие зимние сумерки, я успел выпить два стакана виски и выкурить сигару. Когда мир вокруг стал достаточно чёрным, чтобы звёзды на чистом небе, отражаясь от нетронутой снежной глади, были способны ослепить случайного путника своим алмазным мерцанием, я вернулся в дом. Один. Из-за пандемии нам пришлось отложить тур, а безделье, как известно, расхолаживает. Мы спрятались каждый в своей скорлупке, намереваясь вскоре воссоединиться, как это случалось и раньше. Нашему последнему воссоединению предшествовали годы творческого небытия, но триумфальный камбек с безымянным альбомом вернул нас всех к истокам, заставив вновь почувствовать себя командой, семьёй. Запрет на стадионные туры казался временным недоразумением. Никто не ожидал, что он продлится так долго! Шло время, нам всем было слишком уютно в наших скорлупках — с семьями, любовницами, сторонними бизнесами и сольными проектами. Мы не заметили, как "нас" снова не стало. Мне не нравилось осознавать, что без работы в студии или тура наша группа — всего лишь набор из шести имён, следующих друг за другом через запятую. Я рассчитывал, что совместное Рождество поможет нам, стареньким птенцам, шагнуть за пределы своих скорлупок и вспомнить, кто мы на самом деле и откуда пришли. Наверное, я идеалист. Побродив из угла в угол, я попробовал снова дозвониться до Тилля. Чего скрывать — я очень по нему соскучился. Тилль на звонки не отвечал, но сообщение всё-таки прислал. "Флак, чего звонишь? Не до тебя сейчас!". Я чуть не поперхнулся. И, чтобы не нагрубить, отправил в ответ лишь три вопросительных знака. "Долго объяснять. Петер бросил меня, ты же знаешь... Я в депрессии". "В депрессии? А должен быть в Швейцарии!". "Зачем это? Я в Москве, у Светы. Петера она никогда не любила. Но любит ли меня? Сомневаюсь... Стерва она. И лесбиянка. Я нужен ей только для пиара! Флак, мне так плохо... Если бы не водка, я бы уже повесился!". "Тилль, то есть про нашу встречу ты забыл?". Я ждал ответа пять минут, десять, час... И перестал ждать. Да, он забыл про нашу встречу — он только что подтвердил это своим молчанием. Будь прокляты и облезлый швед, что увёл Тилля из нормальной немецкой музыки, и русская шалашовка, что увела его у облезлого шведа — если бы не они, Тилль был бы... Хотя я уже давно запретил себе думать о Тилле как о своём. На часах десять. Скоро полночь. Ландерс даже не написал, чему я даже не удивился — с ним мы давно уже не общаемся так близко. Как в молодости. Так обжигающе близко... Звонить ему я не стал. И вот, я один, пьяный, нажравшийся блинов и вискаря. Сам себе противен... На одной из полок я нашёл пульт от стереосистемы и включил тихонько музыку. Заиграл спокойный инструментальный джаз — музыка для писателей, музыка для тоски... Только со мной могло такое приключиться. Только я мог сказать жене и детям, что встречаю Рождество с друзьями, в альпийском домике, и в итоге оказаться в этом самом домике одному. Позвонил жене — она не ответила (и слава богу!). Наверное, веселилась, в отличие от меня, и хорошо, что не стала со мной разговаривать. Не хватало ещё испортить ей настроение своими пьяными стенаниями... — Эй, Лоренц, ты дверь думаешь открывать, или мы с ёлкой на пороге ночевать должны? Ну вот, допился до чёртиков, мерещится всякое. Пауль за стеклянной дверью, с ёлкой в обнимку. С настоящей зелёной ёлкой... Я всё же открыл. А видение навалилось на меня — холодное и разрумяненное, чуть не выколов мне глаза своею поклажей. А как она пахла, эта поклажа — умопомрачительно! — Ландерс? — Плесни-ка мне поскорей чего согреться, да найди ведро какое для нашей красавицы. Не дело это — Рождество, и без ёлки. О, вижу, ты блинами запасся! Умно. Сейчас сварганим начинок. Так, что тут у нас — сыр, рыба, зелень, икра, джем... Зашибись. Будет у нас с тобой сегодня блинный шведский стол. Тем более что изобилие напитков, как я погляжу, располагает к разнообразию. — Он ещё даже шапку не снял, а уже вовсю шарил по полкам холодильника. — Пауль, что ты здесь делаешь? — Ты же не против разнообразия, нет? — Он хитро улыбнулся, наконец стянув шапку, и на душе у меня стало тепло и уютно... Я только сейчас понял, как по нему соскучился — по этой его нестираемой временем улыбке и несменяемой стрижке. Он такой родной, такой свой. А я уже успел забыть, какой он на самом деле! — Даже жена твоя не против разнообразия. — О чём ты... — Вылив остатки виски в два стакана, я протянул Паулю его порцию, а свою опрокинул залпом. Или это и впрямь белая горячка, или... Рождественское чудо, чёрт бы его побрал! — Когда я получил твоё приглашение, то понял: это наш шанс. Наш с тобой. Шанс вернуться в прошлое. Раз уж тогда, в апреле восемнадцатого, до моря мы так и не доехали... — Решительно ничего не понимая, я уселся на деревянный табурет, не сводя глаз с этого мелкого юркого создания. Даже годы не выкрутили шило из его задницы! И пока я приходил в себя, Пауль ловко раскладывал начинку по блинчикам, не прерывая свой рассказ: — Обзвонил тут же ребят, пока они сами не успели тебе ничего ответить. Уговорил их согласиться. А непосредственно перед рождеством всех, включая твою жену, попросил игнорировать твои звонки — знаешь, врать в сообщениях всегда проще, чем вживую, а мне надо было, чтобы ты до последнего ничего не заподозрил. — Постой, врать? — Едва я вспомнил о наших планах махнуть на близкое и нежаркое море и о том, как эти планы накрылись из-за внезапно начавшейся работы над альбомом, а он уже вывалил мне на голову целую кучу новой информации. — Я думал, парням придётся врать насчёт причины неявки, но соврать им всем пришлось, лишь когда они ответили на твоё приглашение согласием. Понимаешь, у Шная уже тогда дети болели. А Ридель бы своих подопечных накануне праздника ни за что не бросил — ты и сам мог бы догадаться. Что до Круспе, то рейс отменили ещё две недели назад, и если бы ты проверял онлайн-табло, то был бы в курсе. — Он подмигнул самодовольно. — Рихе пришлось врать только про аэропорт — но это уже была его инициатива, ты же знаешь эту королеву драмы... Целый сценарий придумал, чтоб тебя развести! А Линдеманн... Пока он мечется между двумя зазнобами, к нормальной жизни он не вернётся. Он бы ни за что не приехал. Шале? Со старыми мужиками? Под новый год? Когда есть Москва, водка и красивые доступные женщины? Эх, Флаке... — Тогда... — Я часто вспоминаю Хиддензее. А ты? Я бы подавился виски, если бы тот был у меня во рту. Но его там не было, поэтому я подавился воздухом. Хиддензее... Неловкая ночь в спальнике, из которой я вышел с исцеляющим знанием, как бывает, и разрушающим предчувствием, что так больше не будет никогда. Полжизни я заставлял себя её забыть, оставшуюся часть жизни — лелеял, как самое ценное воспоминание. Я искренне думал, что Пауль не помнит, что для него я был одним из случайных любовников и остался одним из лучших друзей. Сколько же лет прошло? — Не знаю... — Знаешь. — Доделав последний конвертик из засохшего блина, он подошёл ближе и уставился на меня сверху вниз — как во сне, как в юности. — Дети, жёны, деньги, карьера... Иногда так хочется вернуться во времена, когда у нас ничего не было, даже крыши над головой — только спальник, открытое небо на берегу дикого озера и мы друг у друга. И ритм наших сердец, бьющихся в унисон. Тук-тук. Тук-тук. — Пауль, так ты всё-таки помнишь? — Конечно, и никогда не забывал. Было холодно и жарко одновременно. Прямо как сейчас. — Он мечтательно отвёл глаза к окну, за которым кружились невесомые снежинки. — А что если мы повторим? Хотя бы... ради разнообразия? Я верил ему и не верил. Скорее всего, я не верил в себя. — Как ты узнал, что здесь напряжёнка с доступными ёлками? — В отличие от тебя, я умею пользоваться гугл-картами, дуралей. Пришлось брать пикап напрокат и везти ель аж из Берна. Ещё вопросы будут, или перейдём к делу? — Он нетерпеливо причмокнул. — К какому ещё делу? — Я не чувствовал ног от волнения. Если бы не табурет, я бы грохнулся. — К загадыванию желаний, конечно! Подхватив под локоть, Пауль стащил меня с табурета и выволок на улицу. Нас оглушила тишина, глаза слепило сине-белым великолепием. Мы стояли на крыльце, у раскрытой двери, дышали морозом, раскрыв рты, а старинные настенные часы за нашими спинами отбивали праздничную полночь. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук...