До утра

До утра в темноте Слышу слова твои, но не те До утра, а потом Для самих себя выхода не найдем

Володя из тех людей, у которых все дни расписаны по минутам, и всегда чем-то заняты, заполнены до отказа. Будто в голове у него работает бесперебойный мотор, и энергии хватает, чтобы двигать всё вокруг. Даже пространство вокруг него потрескивает от напряжения, словно он вот-вот подскочит и ринется воплощать свои задумки в жизнь из того, что под руку попадётся. Руки у него явно умелые, красивые, с выступающими венками. Макс запомнил это ещё при первом знакомстве, когда пожимал крепкую сухую ладонь. Володя широко улыбается ему на приветствие и принимается стаскивать пуховик, но стоит ему обернуться в поисках вешалки, как из тёмного коридора на него вылетает что-то огромное и пыхтящее. От неожиданности Володя звонко взвизгивает — по-другому это Макс назвать не может — и шарахается назад, врезавшись ему в грудь. — Твою же мать за ногу! Прости, прости, — тут же бормочет он, неловко отстраняется и хлопает глазами, глядя на своё бедствие. Это пёс, радостно скулящий и переминающийся с лапы на лапу. Длинный хвост смешно мотыляется, как колбаса из старых Чаплиновских комедий, и весь он какой-то несуразный, слишком большой для одного коридора, в котором и так двое немаленьких парней. — Бутч, сидеть. Уже трое. Правда, — машинально поправляет себя Макс, — Лёвчик даже по сравнению со своим псом какой-то кроха. Лёва растерянно и немного смущённо улыбается новоприбывшему гостю, тоже жмёт ему руку, вешалка для куртки скоро находится, и они устраиваются в гостиной за кофейным столиком. Макс удобно разваливается в мягком кресле, краем глаза наблюдая за соседом и посмеиваясь. Володя всё ещё настороженно косится на собаку, которая невозмутимо плюхается в ногах у хозяина и разевает чёрную пасть, демонстрируя острые клыки. — Он у меня дурной, — извиняется Лёва, слегка пиная пса, — не в тех местах. С момента их последней встречи Лёвчик снова похудел, ключицы вываливаются из футболки, на подбородке вечерняя щетина, под глазами мешки. Сколько он спит? Нет, не так, спит ли он? Но вскоре Макс отбрасывает эти мысли, потому что невозможно купаться в Лёвином очаровании и упорствовать, продолжая искать в растрёпанных мятых волосах последствия хронической усталости. В конце концов, кто из них сейчас не такой. Разговоры ожидаемо сводятся к ситуации в мире, потом перетекают в политику, наконец, в музыку. Самым разговорчивым в компании оказывается Макс и, как ни странно, Бутч. Он фыркает, стучит хвостом по полу, клацает зубами, в общем делает всё, чтобы дать Володе почувствовать себя комфортно. — Ты ему понравился, — объясняет Лёва и треплет довольного пса за ухом. — Он не ко всем идёт, разборчивый у меня. — Я кошек люблю, — извиняющееся улыбается Володя. Макс хочет было добавить, что в этом нет ничего плохого, да и вообще он вот лично кошек обожает, но его прерывает звонок в дверь. Лёва с излишней торопливостью идёт открывать, оставив их смотреть на встрепенувшегося Бутча вдвоём. — А как думаешь, — задумчиво тянет Володя, лохматя свои волосы, — что ему во мне понравилось? — А что ему могло не понравиться? — Что? Макс открывает рот и тут же снова закрывает его. Вот блин. — …в следующий раз сам будешь искать по своему Пресненскому тонкие в блоках! — орёт кто-то из коридора, и ему вторит заливистый смех Лёвы. — Блять, я же задницу себе отморозил, там минус четыре! Бутча как ветром сносит, даже ураганом. С коротким лаем он подрывается с пола и несётся в коридор, и оттуда снова раздаётся грохот, потом рассерженный бас, который так легко узнает любой, кто общался с этим человеком пусть даже несколько минут. И вот гостиная наполняется шумом, морозным запахом ветра, шорохом пакетов и звоном стекла в них. Макс тепло обнимается с Шурой, знакомится с Цыпкиным, который сразу просит звать его Алексом, потому что так солиднее и больше подходит для их сладкой мужской компании. Он вообще замечательный, этот Алекс, — сразу решает для себя Макс. Собранный, остроумный, с воспитанием истинного ленинградского интеллигента и безупречным вкусом. Совсем как Володя. Ну, почти. А пока он разбирается с новыми пунктиками в голове, Шура уже по-хозяйски утаскивает бутылки в холодильник, стучит там шкафчиками, долго моет руки, умудряясь перекрикивать шум воды и таким образом общаться с Лёвой через полквартиры. Потом возвращается с вазой фруктов, и Макс даже не успевает задаться вопросом, откуда он знает, где что лежит, потому что Шура делает очень странный жест. Подойдя к Лёве, который заслушивается заумными рассказами Алекса, он подцепляет пальцами край чужой футболки и одёргивает её. А потом продолжает свой путь к дивану, опускается туда, отпихивая в сторону Бутча. Казалось бы, ничего необычного, друзья они и на то и друзья, но Макс почему-то залипает и не сразу слышит, что его зовут по имени. — А? — Астана, тебе снова на А, — хмыкает Шура и давит довольную лыбу. — Вы за бухлом, мы за девочками. — Неактуально, — лениво отзывается со своего подлокотника Володя, качая ногами. — Особенно про девочек. Меня, может быть, мальчики любят. — Пожалеть, что ли, предлагаешь? Лёве от этих переглядываний явно некомфортно. Макс замечает это сразу, по привычке записывая все детали в мысленный блокнот. Плечо слабо дёргается, улыбка кривит, взгляд тут же прячется в разглядывании собственных носков. Носка. Он у Лёвы почему-то один. Но Лёва быстро возвращает себе расслабленный вид и смеётся вместе со всеми. Интересно, часто ли ему приходится это делать? …— Помоги мне, — зовёт его Володя от холодильника, пытаясь удержать в руках скользкое от конденсата стекло. — И вот эту ещё. А где тут стаканы могут быть? Вдвоём они шарят по полкам, не включая свет, из принципа. Отчего-то здесь, в этой тихой и большой от пустоты квартире Максу хочется поиграть в ребёнка, как будто сама атмосфера здесь располагает к тому, чтобы спрятаться от всего мира и бессовестно озорничать. Или просто спрятаться, — останавливает мысль он, задумчиво подцепляя бокалы за тонкие ножки, — от всего и навсегда. Он не замечает, куда ступает в темноте, и натыкается на что-то тёплое. — Пиздец! Опять собака? — Нет, это моя нога. Собаке сейчас не до нас, — смеётся Володя, обнимая покрепче свою драгоценную ношу. — Ты видел, как он на Шурика смотрит? — Кто — Лёва? — Где диктофон, когда он нужен? Дал бы я ему послушать, как ты его за спиной называешь. Пожизненно бы на режиссёрском кресле утвердился… — Только через моё бренное тело, — флегматично отзывается Макс, хотя его тоже распирает от смешков. — Так в этом и смысл, шаришь? Они дружно насупливаются, готовясь встать на воображаемый ринг, а потом разом хихикают, и всё это кажется Максу таким правильным, таким его. Ему становится так воздушно и хорошо, как бывает, когда неожиданно обретаешь друга в лице незнакомого мальчишки, что дал тебе поиграть свой танк в песочнице. И непременно кажется: это навсегда. — А что там с мальчиками? — словно невзначай интересуется Макс, когда они возвращаются по длинному коридору в зал, стараясь не впечататься в темноте в вешалки и бронзовые статуи мексиканских божков — их-то как сюда занесло? Лёвина квартира вообще напоминает музей искусств в миниатюре. Повсюду мешанина из картин совершенно разных жанров — видимо, их специально подбирали для наведения творческого беспорядка. Шкафы заставлены книгами, винилом, сувенирами всех стран мира и всевозможными безделушками. И ещё фотографиями семьи. Странное дело: ни на одной из них нет самого Лёвы. Даже в таких мелочах он соблюдает одному ему известные правила. Максу кажется это странным и немного грустным, хотя он и не знает, как объяснить себе чувство, когда видишь человека, что намеренно избегает собственных жены и детей. Они улыбаются ему с фотографий со строгими рамками — яркая женщина с глубокими глазами и двое мальчишек, вихрастых и смуглых, так похожих на отца. Вот и всё. Они там, а он здесь. И это кажется ещё одной неизменной составляющей этого дома. При подсчёте совместных фотографий с Шуриком он дважды сбивается. Макс знает, что это не его ума дело. Поэтому пихает Володю локтем в бок. Тот ойкает и пожимает плечами. — Ну я лично брюнетов предпочитаю. Меня один симпатичный уже на диване дожидается. — Лёва тебя точно убьёт, — заключает Макс, и они заходят в тепло освещённую гостиную. Интересно, а давно Шурик красился? И что это за шутки такие вообще? Не похож он на брюнета, ни капли. Бутч при виде их поднимает голову с лап и склоняет её набок, совсем как человек. Выглядит это комично, и Володя прыскает. — Ну, говорю же, ждёт! Ты прости меня, Максимушка, родной. Видно, судьба у меня такая — за кобеля пойти, душеньку сгубить. — Вы чего там, уже на кухне успели? — подозрительно щурится Шура, принимая у них бутылки. — Занесло меня к вам, голубкам… Из пятерых пьющих только трое, Бутч порывается составить квартет, но хозяин против. А жаль. К мартини находится и лёд, и оливки, и лимон. Лёва и Алекс — «алкоголь полезен только когда полезно не думать» — предпочитают общипывать виноград и тянуть газировку. Жизнь кажется Максу замечательной. Володя устраивается рядом с ним, упирает подбородок рукой и внимательно слушает Шуру, по обыкновению успевающего допивать быстрее остальных, переключать треки в плейлисте — он вообще умеет жить без своих подборок? — отпихивать настырного пса и переговорить их всех. Всё это одновременно, и с профессионализмом водителя переполненной маршрутки в час пик. Слушает Макс мало, часто отвлекается на Бутча, который сегодня исправно отрабатывает жалование развлекательной составляющей. Макс знает, он испытал это на себе: в Шурика невозможно не влюбиться. А Бутч, в отличие от них, живёт в счастливой непосредственности и привык выражать всё, что чувствует. Он становится тяжёлыми лапами Шуре на колени, тычется носом в лицо, пробует облизывать, и тут уже терпение бедняги заканчивается, и Лёве под аккомпанемент ругательств на ломаном английском приходится стягивать собаку на пол. Бутч, кажется, не особо расстроен и сразу же облюбовывает новое место — в ногах у Володи. Макс соврал бы себе, если бы сказал, что отвлекается только на пса. Ночь тянется незаметно и плавно, бутылки постепенно пустеют, голоса становятся громче, а шутки острее. Володя подбирает ноги под себя и приваливается всем боком к подлокотнику, и теперь их плечи соприкасаются. От него идёт приятное тепло, а когда он задорно хохочет, становится щекотно. Лёва устраивает им своеобразную экскурсию по квартире, смущаясь, но явно с гордостью рассказывает про коллекцию машинок, даже разрешает открыть шкаф и повертеть понравившиеся в руках. В рабочем кабинете у него строгий и аскетичный порядок, ничего лишнего, только ровные ряды молескинов, снова книги, старые награды с премий и фестивалей. — А помнишь, как у нас навес от воды лопнул? В Саратове? — Это в Самаре было, — возражает Шурику Лёва, но не очень уверенно. — Я запомнил точно, потому что тебя чуть током не убило, и я вёз тебя откачивать. Натерпелся, блин, страху. — Сосаться со мной пришлось? — дурашливо морщится тот. — От колорита больницы местной. Дурак ты, Шур. — Учусь у лучших… Ни хера себе, а это что у тебя делает? А ну, дай сюда! Это ж моя статуэтка, я у себя её лет шесть уже ищу! Не, видали? Честным трудом же заработал — так разворовали всё! Макс чувствует на себе долгий взгляд и, обернувшись, встречается глазами с Володей. Тот ухмыляется, играя бровями. Чем дольше сладкая парочка препирается, тем сильнее это начинает смахивать на сцену для своих, где все слова обретают другой смысл, а от шпилек Шурика Лёва почему-то начинает краснеть. Макс второе дно нащупать не может, но точно знает, что их с Володей мысли сейчас совпали. Старина Алекс уже давно смирился со своей ролью центра здравомыслия во всём этом балагане и поэтому мелкими, но уверенными пинками заставляет всех приняться за дело. Они, рассевшись, наконец, кто где, старательно слушают всё, что изображает им Лёва, потом устраивают мозговой штурм, долго орут, потом снова пьют, бродят по квартире и пытаются отнять у Бутча второй Лёвин носок, затем получают от Шурика и снова пытаются спорить до хрипоты… Макс приходит в себя в гостиной. Здесь уже приглушили свет, оставив только уютные торшеры, они с Володей и Бутчем лежат прямо на полу перед искусственным камином. Где-то рядом Лёва и Алекс на спор пытаются исполнить Стинга, и всё это — под хриплые завывания Шурика. Идиллия, — мечтательно решает для себя Макс. Ему кажется, что Володя с ним согласен. И от этого, а может от того, что бок друга такой тёплый и мягкий, и пахнет от него особенно терпко — ему так хорошо. — Ты грустишь? — подаёт голос он, но звучит скорее риторически. Володя отрывается от разглядывания невидимой точки за окном, смущённо улыбается ему и опускает голову. — Я вспоминал нашу встречу, на вечеринке у этой… как же её? — А это так важно? — лениво отзывается Макс, возвращая улыбку. Помнит, хотя и смутно. Волосы у неё были розовые, как жвачка с картинки. А ему нравились совсем другие, он прямо так и сказал, с ходу. И наутро долго пытался отыскать в толпе светлый пробор — не нашёл, даже номера не осталось. А через два месяца на форуме, куда он попал совершенно случайно, столкнулся грудью с летевшим навстречу пареньком, успевшим отрастить родной каштановый. Но глаза-то остались прежние. У Володи удивительные глаза, — совершенно спокойно записывает себе в блокнот Макс. — Володя — удивительный. Володя незаметно вздёргивает краешек губ и гладит Бутча по голове, когда тот кладёт её на колени и призывно виляет хвостом. Чуть посмеивается. — Ты ведь тогда перепил. — Переел! — И пытался уговорить меня скакать по коридору верхом на стуле. — За деньги? — За рубашку. Твою! Они смеются, привалившись друг к другу плечами и щурясь от тепла камина. — Я был так плох? — усмехается Макс, склонив голову к плечу, и вкрадчиво вздёргивает бровь. — Нет, — быстро отзывается Володя, — совсем нет. А потом Макс тянется потрепать Бутча по густой шерсти, их ладони встречаются и замирают так. Макс вспоминает, что умирает от жажды, уже ближе к утру. Смена часовых поясов, шумная от спиртного голова ясности совсем не добавляют, он уже давно отдался течению времени и потерял все ориентиры. Но где располагается кухня, помнит отлично. Возле самой двери он вдруг слышит голоса, и звучат они тихо, но резко. Макс медлит, останавливается на полпути и прислоняется боком к стене, невольно вслушиваясь в чужой разговор. И, конечно, узнаёт Лёвин медовый тенор. — Значит, завтра? — звучит коротко и с надеждой. Что отвечает собеседник, Максу не слышно, но после этого на кухне на долгие мгновения повисает тишина. Только шумит за окном магистраль, и шипят сигареты в пепельнице. А затем раздаётся шумный и жёсткий вздох. — И почему я не удивлён? — форточка с хлопком раскрывается шире. И снова тишина. — В прошлый раз ты уехал, даже не попрощавшись. — Я не хотел разбудить. — Заливай дальше, только не мне. — Ты думаешь, я не хочу? — Тогда что тебе мешает? — обрывает его Лёва почти раздражённо. — Ты сам знаешь, что. Макс откидывается затылком на стену и прикрывает глаза. Он не должен быть здесь, эта правда — интимная и горькая, она не для его ушей. Ему кажется, что весь он до краёв наполняется участием и тоской, для которых не нужны никакие слова. Он вдруг, совершенно без своего на то желания, ощущает себя частью чего-то огромного, сильного, и это пугает его до дрожи. — Ну и что ты предлагаешь? — снова произносит Шурик. Голос у него хриплый и усталый, очень усталый. Максу кажется, что он никогда ещё не слышал, чтобы Шурик звучал так искренне, так по-настоящему. Сейчас он никакая ни рок-звезда, или блистательный продюсер, или Бог знает, кто ещё. Он самый обыкновенный человек. Разбитый и, кажется, очень одинокий. — Лёвик, мы же давно уже всё решили. — А что толку? — в тон ему отзывается Лёва, и слышно, как он раздражённо спрыгивает на пол с подоконника, и по столу скребёт тяжёлая гранёная пепельница. — Ты каждый раз мне обещаешь, я уже считать устал. Голос его становится тише, и Максу приходится напрячь слух, чтобы расслышать всё остальное. Где-то на периферии бьётся стыдливая мысль, что так нельзя, это неправильно, но чем глубже он погружается в чужой разговор, тем сильнее ему хочется в нём тонуть. Из темноты снова доносится вздох, а затем Шурин шёпот. Такой долгий и откровенный, отдающийся внутри гулкими пульсациями. Макс невольно сглатывает и чуть вытягивает шею, не в силах устоять перед любопытством. Он успевает услышать шорох одежды и только потом замечает в тусклом свете от фонарей за окном, что теней больше не двое. Они слились в одну. Шура загораживает собой Лёву, стоящего у подоконника, но Максу хватает того, что он видит, как широко расставлены Лёвины ноги, как его руки медленно ползут вверх по чужой спине, и как мучительно сведены брови на его скуластом лице. Он отшатывается обратно в темноту в смеси трепета и смятения. Он никогда бы не подумал, что Лёва может доверять кому-то настолько, чтобы сосаться ночью на кухне, пока ему внаглую лезут ладонями под футболку. Он удивлён, что не догадался об этом раньше. Макс думает об этом, пока за окном такси проплывают вереницей оранжевые огни автотрассы. Над Москвой ещё предрассветная темнота, адский холод, и в голове у него тяжёлая и странная мешанина из переполнившихся страниц блокнота. Макс откуда-то знает, что Лёва ведёт такой же, и что бессонница у него ночами вовсе не от концертного перенапряжения, не от гастрольных графиков, и уж конечно не от мыслей о семье, которая осталась далеко там. Где-то. О жене и детях, — снова исправляется Макс, вычерчивая на запотевшем стекле бездумные символы. Семья для него — один единственный человек, и по горькому стечению обстоятельств он же — его единственное лекарство от этой бессонницы. Мягкое прикосновение вырывает его из оцепенения. Володя, сладко зевая, пытается умостить на его плече голову. — Костлявый ты, — тихо жалуется он, не открывая глаз. — И вредный. А ещё пить не умеешь… Но красивый. Слышишь, Макс? — Слышу, — улыбается ему Макс и рассматривает закорючки на стекле. — Спи. Всё это время он выводил одни и те же буквы: «Л», «В». Или «В», «Л»? И есть ли разница? Ведь он, кажется, выписал собственное средство без рецепта. — Я пить хочу, — вдруг вспоминает он, и они глупо и сонно смеются, уткнувшись лбами. От Володи сладко пахнет дорогим парфюмом, выбившиеся из укладки волосы щекочутся, а губы уже бесстыдно скользят где-то в районе шеи. — Тебе далеко? — В Астану. — Всё ещё неактуально, — фыркает Володя и задумчиво взглядывает в окно. — Ко мне быстрее будет.