Порок

Я — и рана и меч. И палач, и тот, с кого он снимает кожу.

Газетные вырезки и бумажные издания. Мелкий чёрный шрифт простирался по пожелтевшей бумаге, притягивая взгляд. Длинные бледные пальцы скользят по фамильярной букве «У» и останавливается возле «О». Самодовольная ухмылка и зачёрпывание тонкими губами горького кофе. Мерзость.

***

Сердце как и прежде трактовало своё. Саске пытался вдохнуть выдохнуть, чтобы тянущая боль перестала сковывать тело. Не выходило. Холодный воздух врезался в ноздри, пощипывал щёки. Зима. Тёмную улицу освещал единственный худой фонарь, склонившийся над землей. Завывающий ветер пытался оторвать того от земли и унести куда-то далеко. Забери меня тоже. Замерзшая кисть нырнула в чёрный карман, нащупывая. Глянец скрипнул по коже и на лице засияла улыбка облегчения. Может сделать ещё одну затяжку? Нужно. Огонь расплавил воздух, создавая дым. Белесая палочка коснулась обветренных губ, а её конец стал отдавать рыжеватым. Успокаивающая горечь разлилась по телу и казалось, что сердце вновь стало работать. Как раньше. Но стоило никотиновой трубочке иссякнуть, как боль возвращалась с новой силой. Но этого времени хватало дойти до дома. Снег, смешанный с грязью и лужами, раздражающе скрипел под ступнями. В ноги становилось прохладнее с каждым разом, когда их обладатель рассеянно пропускал лужи. Одну за другой. Будто в этом мире ничего не существовало кроме табачной дымки и боли в груди.

***

Запах мятного чая распространился по всему дому. Мягкий смех матери доносился из кухни. Конечно она смеётся, ведь там Итачи. Старший сын, который умён. Сын, который идеален. Будущее семьи, после которого нет места младшему. Одиноко ковыряя пеструю картинку на обоях, Саске тяжело вздыхал. Он никогда не сможет быть как старший брат. Он даже не ровня ему. Мать никогда не плакала из-за брата, а если и плакала, то от счастья. Брат не доставлял ей боль. Он облегчал её, сжимая трясущиеся плечи и мягко поглаживая. А Саске лишь смотрел, но когда строгий отец грубо сдавливал ему плечо и кивал в сторону комнаты, он и это перестал делать. Итачи был идеален во всем. И это до чёртиков раздражало. Колючими плющами обматывало все тело, впиваясь в кожу, выпускало кровавые дорожки. Когда Саске с кулаками выгонял старшего из комнаты, пытаясь захлопнуть дверь, тот не поддавался. Он знал, что Саске хуже чем другим. Ему было жаль. А Саске ненавидел жалость. Эта скользкая эмоция появлялась в глазах старшего каждый раз, когда он смотрел на мать, принимающую успокоительное, и брата, забившегося в угол. И как бы Саске ни бил, не проклинал и не посылал Итачи далеко и надолго, он всегда оставался. Садился на край кровати и мягко проводил рукой по непоседливым угольным волосам. Потом Саске рыдал. Плакал, что есть мочи, утыкаясь в широкую грудь брата, которая успокоительным ритмом поднималась и опускалась. Потом бил. Ударял своими маленькими кулачками в грудь, пытаясь её пробить. Если не будет лучших, то не будет и худших. Но кости будто из стали. Не поддавались. Не ломались. — Я люблю тебя, мой маленький братец. Чёрные глаза выглядывали из-под густых ресниц, вникали в душу младшего. Крепкие руки прижимали дрожащее тельце ближе, делая его податливее. Тогда младший Учиха засыпал. Сладкая дрёма отравляла его тело и губила растущую злобу.

***

Сигарета вот-вот закончится. Как счастливый билет улетевший под властью зимнего ветра. Учиха вдыхал пары жадно, прикусывая фильтр и не глядя под ноги. Лужа. Ещё одна. Тканевые кроссовки окрасились в грязный цвет, а вода просочилась внутрь. Неприятное чавканье раздавалось под ногами, но Учиха все также непоколебимо сжимал в зубах спасительную отраву. Плевать, что будет сейчас. Плевать, что будет потом. Заберёт ли последний стук сердца его душу или унесёт в далекую дыру? Будет ли он слышать стук песка, ударившегося об деревянную крышку гроба? — Плевать. Ветер завывал. Ноги едва тащили исхудалое тело к дому, в котором почему-то не горел свет. Озабоченно схватившись за искусанную сигарету, Учиха откинул её в сторону, упрямо вглядываясь в тёмные проёмы. Калитка была приоткрыта и покачивалась, издавая неистовый скрип. На недавно появившемся снеге остались отпечатки тяжелых ботинок, выпачканных в грязи. Сердце пропустило удар. Впервые само. Не доставляя боли. Но почему же в душу впиваются острые когти и, проникая внутрь, тянут вниз? Калитка продолжала скрипеть. И скрипеть. Все чаще и громче. Худощавая нога пнула железный лист и тот замолк. Замолк, но не в голове. Когти перешли к лицу, задевая артерии, окрашивая в красный. Дышать становилось труднее. Шаги такие невесомые и одновременно тяжёлые наступали на недавно оставленные следы. Нога Саске едва ли могла сравниться с ним, являясь лишь тенью. Взгляд устремился в лакированную дверь, которая почему-то вызывала страх. Неужели, открыв её появятся огромные чудища? Они заберут и убьют? А если убьют, то как быстро? Или же сердце остановится раньше страшных пыток? Машинально схватившись рукой за грудь, подгребая под кулак ветровку, Саске встал напротив прохода. Дверь будто бы начинала расти в высоту, доказывая парню, что ему не достать, он не сможет. Он слабак. Учиха Саске не сможет зайти в дом и столкнутся с тем, что его ожидает. Создав внутренний спор у себя в голове, брюнет тряхнул головой и коснулся ледяной рукой до не менее замёрзшей ручки. Может всему виной зима? Поэтому Саске не может сделать и малейшее движение? Его рука просто примёрзла к ручке и он не может шелохнуться. А тени продолжали расти. Те маленькие, посаженные им с матерью деревья, становились тонкими и кривыми, теряя ту гордую осанку с грациозными ветвями. Искорёженные палки будто тянулись к бледному лицу Саске, пытаясь задеть. Воткнуться поглубже. А затем проткнуть насквозь. Если закрыть глаза, то ничего не будет. Ничего не существует. Ни сковывающего страха, поселившегося под рёбрами, ни теней-гигантов, ни того, что находится по ту сторону двери. Но глаза открыты. А дверь легко открылась, тихо скрипя и оповещая, что кто-то зашёл. Блеклый свет улицы озарил прихожую, оставляя отпечатком тень парня. Рука будто продолжала держать серебряную ручку, а тело мёрзнуть. Но в доме и вправду было холодно. Ледяной шлейф подкрался к Саске и окутал его тело. Царапает шею, хватает за кисти и подсекает ноги. Два безбожных тела. Они скрючены и несвойственно бледны. «Мам, пап, вам нужно отдохнуть», — прошептал малыш Саске, хватаясь за шёлковый рукав матери. Нежные руки Микото безобразно раскинуты в разные стороны, а каштановые волосы усыпали весь пол. Маленький Саске перебирал темные пряди и внюхивался. Пахло ванилью. А теперь? Сырость и мята. Проклятая мята. Глаза устремились на ещё один силуэт, более величавый чем хрупкий женский облик. Рядом лежал отец. Даже во сне он оставался черствым и холодным, сжимая брови на переносице. Но он улыбался. Отец улыбался? Наверняка Итачи получил награду за его исследовательскую работу, ведь поэтому отец улыбается? Улыбается во сне? — Вот ты где, — прошептала тьма. Она пришла за ним. Саске ухмыльнулся вслушиваясь в ритм. Сердце работало гораздо быстрее чем раньше и даже на секунду он почувствовал себя живым. Нескончаемый адреналин, поступающий в его тело, заводил бракованное сердце. Но после оно вновь пропустило удар. Длинный, сгорбившийся мужчина стоял перед ним. Контролируемый чужими руками, он подался вперёд, вставая на колени. Рассыпчатые чёрные волосы спадали на острые черты лица, прикрывая братские глаза. Итачи? Тело по инерции дернулось навстречу, но было откинуто жилистыми руками. Удар пришёлся по грудной клетке и насос вновь заработал, разгоняя кровь усерднее. Чертовка. — Не рыпайся, — тьма зарычала, цепляясь в шею и вызывая удушье. Пот маленькой каплей стёк по виску, замирая на уровне губ. Всё это казалось дурным сном, очередной раз вызванный выписанными медикаментами. — Саске, — отозвался брат, стараясь приподнять голову. Лицо было избито в кровь, нос залит голубо-фиолетовой краской, а на щеках виднелись свежие порезы. Кровь тонкой струйкой протекала по всему лицу брата, спускаясь к шее. Младший Учиха хотел вновь тряхнуть головой и выбить дурь, придуманную его свихнувшимся мозгом, но цепкие лапы впились намертво. — Остановите всё это. Прекрати, — бурчал Саске, замирая. Он не чувствовал. Сердце, где же твой долгожданный стук? Ну же, давай! Саске ждал, мысленно отсчитывая уже вторую секунду, как по голове пришёлся удар. Вновь застучало. — Беги. Саске замер. Звонкий звук выстрела будто прошёл сквозь него, и он затрясся. Брат повалился на пол глухим мешком, словно того и не было. Как просто стереть человека с лица земли. В тот день не стало всей семьи Учиха. Могло не стать. Пересохшие губы начали отсчитывать третью секунду. Сердце вело себя как капризный ребёнок и, поставив руки в бок, отказалось действовать. Кислорода резко перестало хватать, а тело пронзили мелкие конвульсии. Тьма отпрянула. Острые лапы больше не впивались в нежную кожу, но они были близко. Все перестало иметь смысл тогда, когда глаза начали наблюдать стремительное падение вниз, а после дуло пистолета с молниеносным всплеском света. Удар. Это не сердце стучит, не оно. Что-то прошло рядом, доставляя больше боли, чем от предательства кровяных клапанов. Вот брат. Ну что теперь, Итачи? Ты был умён, любим, но кто же умер позже? Как тебе не стыдно умереть перед чёрным пятном семьи? Наверняка бледный портрет отца смотрит на тебя укоризненно. Ведь должен был умереть не ты. А я. Отец и мать. Даже спящие они рядом. Во сне мы даём свободу своим чувствам? Так почему же они так безразличны к друг другу? Ну же, вы же спите! Проявите хоть чуточку любви! Все они так близко, на расстоянии вытянутой руки, но уже так далеко. Они всегда были. Когда Саске с ненавистью читал книгу по алгебре, на первом этаже разворачивался семейный банкет. Но даже ненавистный парнем Итачи приходил к нему в комнату и монотонным голосом объяснял изнурительную тему по глупому предмету. Воспоминания мягким покрывалом окутывали остывавшее тело. Сознание помутнилось, но посиневшие губы продолжали отсчитывать седьмую секунду. А на улице продолжал идти снег.

***

В чем же истина? И кто её прячет? Почему же, когда мы врем, во рту образовывается горечь? Впрямь ли образуется? Или же мы оправдываем себя тем, что нам стыдно? В голове образовался запутавшийся комок из волокон, перекатывающийся из одного пространства в другое. Тьма окружала. Тьма обнимала. Раскрывала свои длинные тонкие руки с безжизненными конечностями и хватала. Непослушные ноги стояли на месте, пока глаза наблюдали. Под ступнями водная гладь, загулявшие круги. Тьма стоит. Тьма ждёт. — Ну же, Саске. Встреться с ними, — шепчет она. Позади неё три силуэта с пустыми глазами. Пустыми мыслями. — Ты можешь сделать их какими ты захочешь. Опустив взор на ладони, он обнаруживает неприятные и искусственные комки ваты. Три опустошенных тела подходят к нему, переступая с ноги на ногу. Водный покров бушевал. «Доктор, остановка сердца!» Игривые круги под ногами становилось трясущимися. Неровно колеблющимися. Бледное и осунувшееся лицо брата стояло перед ним, вглядываясь глазами-дырами в закаменевшие глаза младшего. — Я хочу, Итачи, чтобы ты был не таким идеальным! — прошипел Саске. Правая ладонь погрузилась будто в мешок, голову брата, ощущая вокруг пустоту. Ослабевая сжатие пальцев, он отпускал на волю своё желание и прихоть, оставляя внутри «нового» брата несбыточные надежды. — А ты, отец, — чёрные глаза перешли на мужчину, когда Саске оставил Итачи. — Ты должен любить мать! — парень облегченно вздохнул, когда осознал, что его «куклы» могут сохранять определённые позы. Его трясущиеся рука коснулась жёсткой отца, перебирая толстые пальцы и хватаясь за кисть. «Лидокаин!» В горле становилось сухо. Тьма усмехнулась и обвила шею, устрашающе наклонилась. — А ты, Саске? Силуэты растворялись в болотном омуте, превращаясь в тени. Провалы глаз брата продолжали стоять перед глазами, вместе с держащимися за руку родителями. Шея напоминала натянутую струну, а глотать было и вправду сложно. — Последняя, Саске, — Тьма оказалась перед ним и протянула костяную руку с пушистым шариком. Пальцы в этот раз не дрогнули. Касание синтетика — белая вата стала окрашиваться в серый, переходя в чёрный, волокна стали истончаться, превращаясь в сухие ветки. — Я хочу, чтобы ты стал моим, — лицо Тьмы расширилось и под тонкой линией губ были видны острые, со стекающей каплей крови, клыки. «Восстановилось, Орочимару-сама!» Острые пальцы перед глазами, а внутри колючий ком. Подаренный Тьмой гербарий будто расширялся внутри, разрывая глотку. — Ты будешь мой.

***

— Господи, мальчик мой, — всхлипывала мать, утыкаясь в маленькое плечико. На улице шёл дождь, ритмично отбивая стук по кожаной куртке. Мамин платок уже давно намок и выглядел как ничтожная тряпочка, украшенная цветочным орнаментом по углам. Но виной всему был не дождь. Виной всему был Саске. Родившийся и подаривший своей любимой мамочке проблем. Родившийся и запятнавший род Учих. Родившийся и не оправдавший надежд. — Мам... — маленькая ручонка легла на шелковистый ряд волос, а затем мягко прошлась по всей длине. Подрагивание Микото усилилось, от чего мальчишка почти отпрянул. — Мы сходим в церковь, да, Саске? Бог отпустит все наши грехи. Мы помолимся и.. — женщина замолкла, увидев побледневшее лицо сына. Мам, мне не больно. Оно просто не стучит. Мам. Почему ты меня не слышишь?

***

Потеря жизни. Саске так часто умирал и возрождался, что потерял смысл. Что или кто держит его на этой прогнившей земле? Заманчивый звук пустоты наполняет его изнутри и на лице появляется улыбка безмолвия. «Вот оно», — думает он. Опускает руку, с зажавшей между пальцев сигаретой, и глубоко вздыхает. «Хочу, чтобы стук совпал с дыханием», — и на лице торжествует немая картина. Впалые скулы, такие будто он сейчас хочет вдохнуть, мутные чёрные глаза, укоризненно глядящие в потолок, и сигарета, упавшая на холодную плитку — всё это Микото видела в страшных снах, а позже просыпалась и видела наяву. Антидепрессанты, успокаивающие, куча различных медикаментов не выбрасывали из головы картину её умирающего мальчика. А он всегда хотел. Хотел умереть. Странные потусторонние звуки раздавались в корке подсознания. Тело едва функционировало, что даже тонкие веки казались тяжёлыми и неподъёмными. Слышались странные сигналы, едва различимые голоса и чьё-то сопение под ухом. Все попытки Саске сделать хоть какое-нибудь мелкое телодвижение обращались импульсом по всем мышцам и нервным окончаниям, разнося боль. Из-за многочисленных стараний парня тело уже изрядно попотело. Он почувствовал как его волосы прилипают к мокрому лбу, а губы по сравнению со всем остальным телом становятся сухими и жёсткими. Холод как никогда дотрагивался до каждого участка его кожи, проводя тонким завыванием ветра по руке. Через опущенные ресницы он видел только пустую белую стену, с желтоватыми разводами посередине, и большой зеленый кустарник, занимающий половину помещения. — Он в отключке неделю, — констатировал женский голос. — К тому же, у него проблемы с сердцем. Это стоит наших забот, Орочимару? Сказанное той интонацией, с которой было произнесено это имя, вызвало у Саске неприятный привкус во рту. Словно что-то скользкое и горькое заполнило его до краев. Он чувствовал как глазные яблоки вертелись из стороны в сторону, перекатывались и не хотели останавливаться. Ритм сердца нарастал вместе с затаившимся беспокойством. Запах дешевого кофе стал постепенно беспокоить рецепторы. Саске ненавидел кофе со всей этой горечью, которая терзала горло, а затем плавно переходило к желудку. Но пил. Днём и ночью, когда шёл на учёбу и обратно, не забывая открывать новый блок сигарет. Он считал, что энергетики—забава для детей, кто хочет казаться занятым, строить из себя страдальца. Не каждый осмелится столкнуться с ужасным привкусом потрошенных зёрен кофе, чтобы закончить реферат. Ещё больше он ненавидел острый запах спирта и йода в больницах. Звук открывающихся колпачков и шорох трясущихся таблеток в упаковке, въелись подсознание, иногда напоминая ему, кто он и что из себя представляет. «Стучит», — прислушиваясь к беспокойной грудной клетке, думал он. — Ино, за его содержание нам платят немаленькие деньги, — шипел голос. — Навести пациента Акаши, я думаю, он соскучился. Девушка недовольно цокнула, а после удалилась из помещения, оставляя за собой приторный шлейф духов. Саске тихо вздохнул, когда понял, что палату вряд ли кто проветрит. Кто будет думать о чувствах человека-почти-трупа? Тёмные линии вдоль стен палаты давили. Напоминали деревья, такие статные и высокие, до которых вряд ли дотянешься. «Ты никогда не сможешь, Саске» Я знаю, я не смогу. Удушливая жалость к себе убаюкивала, говорила, что нет, ты не глуп. Ты не хуже брата. Ты же жив. Я спасла тебя, Саске. Мы с Тьмой спасли тебя, так чем же ты отплатишь? Холодный пот маленькими каплями стекал по вискам и этим невесомым касанием успокаивал. Бредовый сон разбудил заледеневшее тело Саске, и показатели на электронном аппарате словно запрыгали от радости. Тёмно-синие тени перекликались с зелёными, ярко моргающими, вырисовывали очертания этой захудалой комнаты. Ждать долго не пришлось: стальная дверь заскрипела, широко распахнувшись, впуская главу этого мрачного королевства. — Я ваш лечащий врач, Орочимару. Учиха Саске?— тихо пробормотала тень. Одинокая лампочка продолжала висеть над землей, гордо поскрипывая. Никто не старался прервать ночное уединение, потому что было за кого беспокоиться—Учиха был не один в палате и это подтверждало тихое сопение, вперемешку с ёрзаньем по жёсткой простыни. — Да. — Так, — шуршание бумаг, совершенно небрежное, а позже звук-щелчок. Свет зажёгся, а перед глазами стали плыть круги. — Огнестрельное ранение в грудь. Жизненно важные органы не задеты. Длинный и худой мужчина оказался перед ним. Всё в нем было не то, все отталкивало. Саске не помог понять, что именно, продолжая скользить по изгибчивому силуэту взглядом. Потрёпанный белый халат, с заплатками на локтях, самая обычная синяя ручка, колпачок которой был слегка надкусан. Самый ажиотаж вызывали его длинные волосы: гладкие и покорные, цвета болотной тины, завязанные в низкий хвост. Учиха хмыкнул что-то про себя, будто подытожив, что врач имеет слишком женские повадки и мужественное у него это одно единственное—член, хотя и в этом можно сомневаться. Говорил врач медленно, будто прожевывая, иногда шепелявя на букве «с», но делал он это очень искусно, по-змеиному. — Повезло, Саске, — пробубнил тот, переворачивая лист. — Вновь. Скрип кровати—Саске грубо откинулся на спинку, опрокидывая голову. Сколько раз он слушал о своём везении? И почему то, что человек, стрелявший в него, долбанный рукожоп должно хоть как-то радовать его? Может он хотел лежать в деревянном гробу с открытой раной в сердце, и чтобы та измазывала грязно-красной кровью белую рубашку, облаченную в чёрный смокинг? Равнодушное переворачивание больничной карточки, жёсткий нажим на ручку, что даже папка под напором прогибается. Саске ждёт. Где же дифирамбы? Где жалость? Я один-одинёшенек, у меня нет семьи, ну же, врач, где же ваша хваленая жалость? — В общем, курить меньше, спать больше, а ещё... — мужчина запнулся, откашлявшись. — Соседа не беспокоить. Учиха хмыкнул, от чего Орочимару, украдкой махнув головой, вышел. Саске недовольно потёр пальцами виски, просто надеясь на то, что боль хоть немного утихнет. В голове продолжались своего рода пляски чертят, которые скакали по всем мозговым центрам Учихи, иногда постукивая изнутри. Неприятный жёлтый свет издавала эта странная лампочка, потрескивала, как будто собираясь взорваться. Как загипнотизированный, Саске смотрел на неё до синевы в глазах, а затем отворачивался, снова смотря в грязную побелённую стену. Свет так никто и не выключил.

***

Саске стал чувствовать себя заложником собственного тела чаще обычного. Всему виной было пару вещей, с которыми пришлось свыкнуться за дни пребывания в больнице. Первое. Запах едких медикаментов, которые уже впитались в одежду, койку, кожу и даже в волосы. Принесли еду—запах помойного обезболивающего. Сменку—знание о том, что какой-то покойник носил её на своём безобразном теле. А сами лекарства—хуевая дрянь, которую впихивают во все возможные дыры. Не хочешь таблетки? Так давай иглу в задницу? И иглу в жопу не хочешь? Так давай катетер в вену? Будоражило до предела. Воспоминания о вечных пребываниях в больницах высшего класса были верхом блаженства, после полученного опыта в этом загнившем теремке. Второе. Озабоченные медсестры. Эти наивные куртизанки в белых халатах даже не скрывают своих похотливых намерений. «Случайные» касания, интерес в личной жизни и прошлом—составляющие успешной карьеры порноактрисы в банальных сценах медсестра-пациент. Блондинка не имела столько распущенности как я её подруга по пересменке Сакура Харуно. Запомнить её имя было вынуждение. Никак иначе. Это розовое недоразумение с короткой юбчонкой буквально скармливала своё имя, надеясь, что во время оргазма я смогу его простонать. Но смог лишь тогда, когда блевал в туалет, чтобы та принесла мне воды, потому что мой сосед-недоразумение был слишком увлечён своими дурацкими делами. Третье. О да, это будет отдельный пункт. Когда Саске впервые увидел его, было утро следующего дня, тот продолжал сопеть и пускать слюну в подушку, бормоча что-то невнятное. Его волосы торчали в разные стороны, а на лице были странные едва заметные полосы. Учиха потратил наверное минут пятнадцать, чтобы рассмотреть соседа и убедиться в одном—придурок. Такой тип парней, как Наруто, так он ранее представился, Саске видел и очень много. — Ах, — блондин потянулся, широко зевнув. Учиха лишь взглянул на него, а затем перевернулся на другой бок, не переставая вслушиваться в ритм сердца. — О, ты живой! Ой, то есть... — парень замялся, теребя край одеяла. — Я Наруто! Наруто Узумаки! Парень был слишком громкий, слишком яркий, слишком, слишком... Всё в нем бесило Саске, заводило непонятный в нем процесс, от чего хотелось плеваться и чертыхаться, проклинать землю, по которой они вместе ходят. Такие парни как этот Узумаки, считал Учиха, часто попадают в проблемы из-за своей тупости. Часто дерутся, часто смеются и по итогу выглядят глупо. Таких как он парни из спортивных кружков запихивают в девчачий туалет и окунают с ног до головы, трахают до потери сознания или просто избивают за школой. А потом проходят сутки или меньше, а этот человек-доходяга продолжает вести себя по-кретински, распыляясь на подкаты к девочкам и продолжая быть игрушкой для битья. Клоун. Не иначе. Считал его он таковым и потому, что этот неугомонный придурок таскался с ним везде: процедуры, лечебная физкультура, прогулка на свежем воздухе, столовка и, чёрт, даже в санузле. Нигде не было покоя от этого Наруто Узумаки. Он бесцеремонно врывался в жизнь, заполняя до краев. Даже не интересуясь прошлым, планами на будущее и как живётся в настоящем. Потому что он и так охватывал всё это настоящее. — Ты, наверное, хочешь спросить, что со мной? — пробубнил Наруто, пережёвывая остаток моркови. — Нет. — Так вот. Один раз зимой я выбежал на улицу в одной майке! Но это всё Киба, он уезжал в тот вечер и просил матч-реванш! А кто я такой, чтобы отказаться? Даже если и проиграл то, что... — Мне неинтересно, Узумаки. — И в общем, спустя неделю у меня начался жутчайший кашель! Я так кашлял, что аж стены дома тряслись! И вот тогда бабуля моя и подняла тревогу. А там—двусторонняя пневмония. Лежу уже невесть сколько... Ночью Тьма продолжала посещать этот тайный обитель. Гибкая, тягучая и цепляющая. Она располагалась рядом с Саске, накрывая своим едва весомым крылом и тихо шептала: — Ты мой, Саске. Пробирала дрожь, заставляла вскакивать на месте и будить соседа, который видел пятый сон. Наруто не был обидчивым. Не был заносчивым или неуместным именно тогда. Он неуклюже перебирался на рядом стоящую кровать и ложился рядом, слушая сбивчивое дыхание. — Придурок, — шипел Саске. Но Наруто улыбался, потому что сразу после этих слов тот засыпал и не просыпался вплоть до завтрака. Вновь ночь. Но он не один. Мягкая кожа, тёплая, непорочная смертью прижималась к нему. Рядом с его порочным сердцем бьётся ещё одно. В унисон? Но что будет, когда моё перестанет биться? Что будет с другим сердцем? Оно тоже перестанет?...