Поздно

       — Повелитель, отпустите меня в Старый дворец.       Женщина перед ним так ни разу к нему не повернулась, не бросила ни одного взгляда. Её гордая осанка вызывала восхищение, смотрящая вперёд голова — не на него — в окно, на кровавый закат мало перед кем склонялась. Ему бы восторгаться, да лишь грустный вздох вырвался из груди.        — Валиде…       Подчиняясь еле заметному жесту султана, вышли из его покоев стражники, плотно прикрыв двери.        — Матушка, Вы ещё не поправились, лекари запрещают Вам вставать с постели, — Сулейман хватался за любую возможность удержать мать в столице. Взгляд умоляюще скользнул по её фигуре, оставшись незамеченным.        — Слава Всевышнему, я чувствую себя достаточно хорошо для поездки, Повелитель.       Валиде, матушка, мама теперь звала его «повелитель» и обращалась исключительно на Вы. Сулейман в отчаянии возвёл глаза к алеющему на горизонте небу, горячо моля Всевышнего о милости. Он сам виноват, он не захотел её слушать, отрёкшись от неё и запретив приближаться к себе.        — Не мать ты мне больше! Ты мне никто! — в гневе бросал он, видя, как исказилось от боли бледное лицо матери, словно бы маленькие стрелы ранили её в сердце.       Если бы Сулейман мог вернуть время вспять, не говорить эти слова, не отталкивать валиде… А что он мог сделать тогда?        — Матушка, — теперь султан звал валиде только так, стараясь и этим хоть немного загладить вину. Она и так терпела слишком много неуважения последний год. — прошу Вас, послушайте меня!       Солнечные лучи не дотягивались до мужчины, преломляясь на Айше Хафсе, огибая её похудевшую фигуру, заставляя ту словно сиять в огне, разделяя их, и султан не решался приблизиться. Куда делись те дни, когда Сулейман мог так просто дотронуться до неё? Когда мог потянуться вперёд, расставив руки, и мама бы прижала его к себе, легонько поглаживая по спине? Когда он получал от неё столько любви и тепла? Когда её ласковые «львёнок», «сынок» и его имя на её устах звучали так нежно?       Тишина в ответ звоном проникала в уши, болью отдаваясь в сердце. Он сам отказался от всего, но, а что можно было предпринять? Разве у него был выбор? Тогда всё казалось таким понятным!       Умирали те, кто накануне ссорился с валиде, те, кто ей был неугоден. Она не могла уследить за гаремом, и когда в первый же месяц нынешний паша выдвинул обвинения, их оказалось так легко принять: матушка уже не раз покушалась на Хюррем, не раз оговаривала её, наказывала без ведома Сулеймана; так что убийства и яркие, пылкие угрозы в стороны рыжеволосой гурии и всех причастных топили её только сильнее.       Смерть продолжала бушевать во дворце столицы и, видит Всевышний, султан старался остановить её, выслав причину бед — гордую, поверженную, но не сдавшуюся Айше Хафсу — во дворец слёз, оставив без всего, унизив кандалами на ноге.       Раз.       А ведь когда-то в далёком его детстве они обещали не оставлять друг друга. Валиде данного не нарушила, ни разу слова злого сыну не сказав и против него не обернувшись.       Два.       Мальчишкой он утыкался ей в плечо, рассказывая секреты, вдыхая родной запах. Мамины объятия всегда успокаивали, в душу принося покой. В тот момент казалось, что все воспоминания детства пришли из прошлой жизни.       Три.       Свистел тугой кнут после особо сильного отравления Хюррем, потерявшей нерождённого ребёнка. Кто помнил тогда, как валиде любила внуков и не желала им зла?       Десять.       Оставались рубцы под простой рубахой на спине гордо сцепившей зубы Айше Хафсы. Она ни разу так и не вскрикнула.       Пятнадцать.       Сам считал удары Сулейман, до крови сжимая кулаки. Ярость и боль от предательства затмили разум, ведь отравившая гарем совершенно точно отравила и Хюррем.       Двадцать.       Султан не двинулся с места, отвернувшись, не в силах смотреть на повисшую на цепях истекавшую кровью мать. Наказание должно продолжаться — никто не уйдёт от справедливости Сулеймана Великолепного, даже невиновные.       Тридцать.       Тогда всё казалось таким логичным.        — Я виноват перед Вами, матушка, я признаю это и я отвечу по делам своим перед Аллахом, но я обещаю Вам, что ни один волос больше не падёт с головы Вашей, Вам больше не придётся разочаровываться во мне и испытывать боль ни при мне, ни при детях моих, ни при внуках.       Сулейман видел все изменения матери: как она притихла, как перестала улыбаться, как стала одинокой, неприступной, но несломленной; вспоминал сейчас и восхищался ею, ужасаясь собой. Почему он не послушал её хоть раз, не проверил её догадки, не принял у себя, не прочитал послания, не поверил ни разу? Почему позволял издеваться над ней наложницам, пашам, баш-кадинам, калфам, стражникам? Почему не защитил ни разу, запретив даже притрагиваться к ней?       Султан искал ответы и не находил. От неё тогда отвернулись все. Он не сдержал обещание.        — Мама…       Мужчина всё же дотронулся до неё, заставив обернуться. Шаль сползла на плечи, открывая бордовую полосу на шее, и Сулейман не смог не опустить взгляд.       Когда Хюррем и Махидевран скончались с разницей в два часа, он не стал и выяснять, отправил Ибрагима казнить мать, сам лично бросив на пол первую попавшуюся верёвку, Айше Хафса была недостойна даже шёлкового шнурка. Кто же знал, что именно мама смогла спасти обеих, вовремя разгадав планы убийцы, и лишь поэтому была рядом? Кто бы знал, что если бы Махидевран очнулась на пять минут позже, Сулейман не успел бы добежать до темницы.        — Стойте! — от его скорости зависела жизнь его валиде. — Ибрагим, остановись!        — Она меня спасла! Меня и Хюррем, не убивайте валиде-султан! — бежала следом Махидевран, не обращая внимания на потерянную шаль, лишь бы успеть.       Сулейман помнил, как резко отпустил верёвку напуганный Ибрагим, как в ужасе кричала Махидевран и как он неверяще прижимал к груди упавшую ему на руки бездыханную мать — почему всё происходило именно с ними? Это было нечестно.       Валиде спасла почти всех отравленных, прятала у себя во дворце, пытаясь вычислить настоящего убийцу и в благодарность едва не умерла от руки собственного сына. Это было несправедливо.       Сулейман выл от боли, закрывая ладонями горевшее от стыда лицо, когда слышал рассказы чудом спасённых; прятал глаза, видя их полные осуждения взгляды. Кричал от горя, обещая снести головы лекарям, если те не вытащат валиде с того света. Ненавидел себя за то, что не выслушал самого родного человека хоть раз.        — Ты не виноват, Сулейман, — твердила притихшая Хюррем, гладя его по плечу, но взгляд покрасневших её глаз стыдливо избегал бледное лицо едва не задушенной спасшей её женщины.       Султан помнил полный ненависти взгляд настоящей убийцы, помнил собственные руки в крови и, если бы он мог, уничтожил бы эту тварь ещё раз десять подряд, не в силах убить себя. Почему слова матери в тот год ему стали не важны? Почему справедливое расследование не показалось нужным?        — Как Вам будет угодно, Повелитель.       Мужчина смотрел в потухшие, пустые глаза мамы и не знал, что делать. У него было всё, он — султан, повелитель всего мира, он всесилен! Вот только жизнь вернуть не только в тело, но и в душу самого дорогого человека он не мог.       Сулейман в отчаянии уткнулся в плечо матери. Объятия не успокаивали.       Слишком поздно.