Ты это ты. Я это я.

Я снова в том же кэмденском пабе. Забавно, но за эти несколько лет тут ничего не изменилось. Пожалуй, только вот уже не встретишь вечерами ребят из Blur и Manic Street Preachers за соседними столиками. Максимум — донесутся припевы их песен из тихонько сипящей колонки в углу. Придирчиво выбираю одинокий столик у окна — где-то тут я в прошлый раз ждала его, сгорая от нетерпения. Воспоминания наваливаются сразу, со всех сторон сбиваясь в плотную толпу, как на душном молодежном панк-концерте. Врезаются в меня своими потными плечами и локтями. Заказываю джин и салютую в пустоту себе из прошлого. Такой неуверенной, искренне восхищенной всем происходящим вокруг. Сколько времени прошло, а я по-прежнему нервничаю в предвкушении встречи с ним. Джон Кайт. Снова пробую на языке его имя, которое отпечаталось там шрамами за годы моей безответной любви. Теперь все по-другому. Его лицо улыбается с обложек глянцевых журналов и билбордов. Стильные дизайнерские шмотки сменили на посту потрёпанные ботинки из секонда. Да и я тоже изменилась — скинула с себя лишние 20 килограммов, перестала прятать лицо за копной волос и отстригла резкое каре. Повесила на гвоздь свой претенциозный цилиндр, но, в отличии от Джона, не избавилась от любви к безумным нарядам из комиссионок и любимым мартинсам. Мы практически не виделись эти три года. Его группа заключила контракт с американским лейблом и перебралась за океан. Я переехала в Лондон и стала самым молодым автором в Times. Пара ночных разговоров по телефону, и мы потерялись в двух шумных блестящих мегаполисах на разных концах света. Иногда он мне снился, снова вытаскивал на сцену под свет софитов, заботливо накидывал свою старую нелепую искусственную шубу на плечи. Даже в сновидениях действовал лучше любого успокоительного — по утрам после таких редких «встреч» я просыпалась отдохнувшей и выспавшейся. Такая удача, с моим-то теперешним образом жизни, где бесконечные сигареты и крепкий кофе в перерывах между ночными тусовками и утренним будильником заменяли сразу завтрак, поцелуй любимого мужчины и, порою, даже душ. — Герцогиня! — его радостный голос внезапно разрезает пустоту полупустого, залитого дневным солнцем паба. — Ты ли это, или я все еще лечу через Атлантику и вижу дивный сон? До боли знакомый и такой родной силуэт на мгновение застывает в проеме двери и тут же кидается ко мне, чтобы заключить в крепкие объятья. — Меня предупредили, что интервью будет с молодой амбициозной колумнисткой Таймс, но я даже не мог предположить, что это ты, принцесса! Если бы я знал, то помчался бы сюда на всех парусах, минуя бесполезный отель и даже такси, пробежав без остановки в своих драных кедах весь путь от Хитроу. Я одарила его своей самой теплой улыбкой и пригласила за стол. — Ммм… я помню это место. Мой любимый кабак, практически мой любимый столик. И любимая сладкая девочка рядом. Когда-то раньше я бы густо покраснела от такого окончания фразы, но сейчас только выразительно вскинула брови: — Меня всегда удивляло, как тебе удается придавать столь интимным обращениям ко мне подчеркнуто дружескую интонацию. Махнула рукой скучающему за стойкой бармену и жестом попросила принести моему собеседнику такой же стакан джина. Снова взглянула на Джона. Всегда остроумный и буквально захлебывающийся своим красноречием мужчина сидел напротив меня и просто молчал с загадочной полуулыбкой на губах. Внимательно так смотрел, будто видел в первый раз. — Что, ты откажешься выпить со мной? Будешь, как я в день нашей первой встречи, кока-колу? — А ты теперь другая, Герцогиня. — А ты разве нет? Под его тяжелым взглядом я по-привычке потянулась неловко поправить подол своего короткого красного летнего платья в горошек. Скрестила вытянутые под столом ноги. Внезапно почувствовала, как его колени обхватывают мои бедра и зажимают по бокам в тиски. — Кто ты такая, и куда подевала ту самую сумасшедшую девчонку Долли Уайльд, что я знал? — Ее давно больше нет. Теперь я наконец-то стала сама собой — Джоанной Морриган. Смелым, но справедливым музыкальным критиком, — хмыкнула. — Девушкой, которой больше не нужны одобрительные рецензии от мужчин. — Есть ли шанс, что этой девушке все еще интересен такой собеседник как я? Дашь ли ты угаснуть надежде, что мы с тобой снова напьемся в стельку и проболтаем до самого рассвета, а потом ты уснешь на подушках в моей ванной? Я задумчиво сжала рукой прохладное стекло стакана. — Как жизнь? — Ну, так, живем потихоньку, — он тут же усмехается и с наслаждением закуривает сигарету, понимая, что я сдалась и включилась в нашу с ним привычную игру. — А у тебя? Выглядишь слишком роскошно для встречи с таким безнадежным типом, как я. — В этого безнадежного типа я была влюблена, смею напомнить, — со смешком выхватываю из его руки сигарету и делаю затяжку. — А теперь, в кого ты влюблена теперь? — он лукаво щурится, внимательно следя за тем, как мой рот обхватывает влажный от его губ фильтр. — Теперь у меня каменное сердце, которое больше не может любить, — я не выдерживаю, и первая прыскаю в кулак. Мы с ним оба хохочем как идиоты. — Я скучал по тебе, — маленькие морщинки собираются вокруг его глаз, когда он искренне по-мальчишески расплывается в улыбке. — Я тоже, очень, — признаюсь ему в том, в чем боялась признаться даже самой себе. — Знаешь, у меня есть одна идея, — он залпом опустошает стакан, вскакивает со стула и тянет меня к выходу на улицу, попутно бросая смятые банкноты на стол. — Мне срочно, просто жизненно необходимо купить новую шубу! — Сейчас июль, Джон, побойся бога, какая еще шуба? — Понимаешь, после переезда в Америку, я не могу избавиться от назойливого ощущения, что теряю себя. Конечно, звучит до жути сопливо, впрочем, как и мои песни, но это чувство меня просто гложет. Я так мечтал, что закопаюсь в первом же попавшемся английском секонде во время своего европейского турне и выужу самую невообразимую, пропахшую нафталином шубу на свете. Понимаешь? Чтобы проехать в ней весь тур по Британии, как в старые времена, а потом торжественно сжечь и развеять пепел моего прошлого над островами. — А что, в ЛА нет комиссионок? — Конечно, есть, глупая, но, понимаешь, вещи там пахнут как-то по-другому… Там все вообще как-то по-другому… Тем более, у меня там нет под рукой такого строго критика, как ты! — Ладно, уговорил, я как раз знаю один симпатичный подвальчик со старьем за углом! — Если это восхитительно соблазнительное платьишко оттуда, то я уже готов довериться их вкусу! Шубу мы выбирали долго и мучительно, постоянно отвлекаясь на примерку каких-то глупых шляп и безумных очков. Задачу не облегчала и молоденькая продавщица, раздевавшая взглядом внезапно спустившегося в подвал с небес кумира, не дожидаясь, пока он задернет штору импровизированной примерочной. Наконец со дна огромной кучи было извлечено слегка помятое, но вполне неплохо сохранившееся норковое пальто на светло-коричневом подкладе. — Роскошно. По-моему, восторг! — пропел сладким голосом Джон. — Что скажешь, Герцогиня? — Скажу, что ты в нем будешь похож на русского оперного певца Шаляпина в его лучшие годы, — я хихикнула. — Но, знаешь, вообще тебе идет. Эта до безумия неуместная практически в любой современной ситуации шуба смотрелась на раскрасневшемся и перевозбужденном от долгих поисков и хохота мужчине удивительно к месту. Контрастировала с его свободной, расстегнутой на несколько пуговиц рубашкой, укороченными брюками и кедами конверс. Небрежно сдвинутые на край носа рей-бэны делали его похожим на короля рок-н-ролла, который готов повести свой разношерстный музыкальный отряд в бой. — Решено! Беру! Не пора ли нам, принцесса, отметить это поистине эпохальное событие? Сначала, было, мы хотели, как в старые добрые времена, прогуляться по городским улочкам с бутылкой крепкого в руке, но очень быстро поняли, что наш план обречен на провал. Мало того, что теперь уже знаменитого Джона Кайта узнавали все прохожие, так еще и его безумный наряд собирал толпу зевак за десяток метров до нашего приближения. Пришлось переместить нашу маленькую вечеринку для двоих в номер его отеля. Распахнув на встречу теплому лондонскому вечеру огромное окно, мы уютно расположились на подоконнике, болтая босыми ногами и осушая увесистую бутылку джина прямо из горла, передавая ее друг другу, как почетное знамя нашей вечной дружбы. Уже порядком окосев, я решилась задать вопрос, который меня мучил последние несколько лет: — Джон, нам так хорошо вместе… всегда было хорошо. Но почему мы перестали общаться? Это всё-таки из-за того случая, когда я наговорила глупостей у вольера с гиббонами? Он тяжело вздохнул, посмотрел на меня затуманенным от алкоголя взглядом. — Нет, я говорил тебе это еще тогда по телефону, и повторю сейчас. Ты просто больная, если так думаешь, — немного смутился, а потом продолжил. — Знаешь, я тогда был не до конца откровенен с тобой, Джоанна… Я не забывал того, что произошло в этом чертовом зоопарке. Более того, я тогда ответил на твой поцелуй. И он был самым невообразимым чудом, которого я абсолютно не заслуживал. Когда ты пропала и перестала писать, я не находил себе места. А, потом понял, что ты ничего не помнишь. Подумал, что лучше будет оставить все как есть. У тебя только начиналась блестящая карьера, у меня уже маячил переезд в другую страну. В конце концов тебе было только семнадцать! Я не хотел, чтобы ты связывала себя с таким безнадежным алкашом и нытиком, как я. Я сидела и таращилась на сидящего передо мной мужчину, пытаясь понять, какие эмоции испытываю от его внезапного признания. Злость? Обиду? Счастье? Я будто снова оказалась в концертном слэме воспоминаний и эмоций. Они толкались, сбивали с ног и снова поднимали вверх, цепляясь за подмышки. — Тогда по телефону ты сказал мне, что мы когда-нибудь обязательно займемся сексом, потому что ты это ты, а я это я. — Да, принцесса. И мне кажется, мы уже достаточно взрослые, чтобы быть друг с другом абсолютно откровенными. Он начал медленно наклоняться ко мне, не отрывая взгляда: — Считаешь ли ты все еще, что заняться сексом нам предназначено самой судьбой, малышка? Запах его одеколона вперемешку с сигаретным дымом окутал нас, отрезав от всего происходящего вокруг. Я подалась вперед, последний раз нырнула в омут его голубых глаз и погрузилась в терпкий сладкий поцелуй с привкусом джина. Его руки скользнули по моим бедрам, смяли кромку платья и придвинули меня ближе. Поцелуй углубился и становился все более нетерпеливым. Бесконечная нежность сменилась тягучим волнующим возбуждением. Все было именно так, как я себе представляла. Нет. Даже лучше. Он целовал меня страстно, нежно, честно. Мы слишком уважали друг друга, слишком долго ждали, поэтому не хотели играть роли, казаться кем-то другим. Он это он, я это я. Так просто. Мои руки в его светлых кудрявых волосах. Щетина щекочет кожу, когда он покрывает жаркими поцелуями возбужденно торчащую грудь. Его руки на моей заднице. Громкие шлепки, когда он входит в меня до конца на безликих отельных простынях. Никаких фейерверков, салютов и прочих литературных клише, только удовольствие, которое настолько невыносимо, что убивает, врезается прямо в сердце и оставляет совершенно без сил. *** Я проснулась на огромной кровати его роскошного номера утром одна. На соседней подушке лежала записка. Прости меня, Герцогиня, дела. Закажи себе завтрак в номер и пользуйся мини-баром в свое удовольствие. PS: не забудь про пепельницу Твой безнадежный Джон Резко села, голова тут же закружилась от выпитого и сказанного вчера. Я застонала. Взглянула на часы. Черт, уже опаздываю. Быстро оделась, засунула хрустальную пепельницу в сумку и побежала на работу. В редакции все на меня как-то странно косились. Ну, да, я снова опоздала на два часа, полагаю, выглядела помято… Но подобную картину мой коллектив наблюдает по несколько раз на неделе (музыкальный критик тоже должен тоже чем-то быть похожим на рок-звезду, особенно если накануне слишком задержался на очередной автепати). Но сегодня, определенно, было что-то другое. — Мэри, почему все так пялятся на меня? Меня что, внезапно увольняют? — обратилась я к сидящему рядом со мной редактору культуры. — Совсем не смотришь телевизор, дорогуша? — она округлила глаза и подъехала на своем кресле ближе. — Утром в интервью на Channel 4 Джон Кайт назвал тебя своей главной любовью жизни… А ты что же, все проспала?