Pipe dream

      Не слышать. Не видеть. Отключить все органы чувств, уйти и беззаботно ждать, выкинуть из памяти навсегда и наконец наслаждаться жизнью, которую им дарят ценой миллионов человеческих душ.        Большая тень отбрасывается солдатом, чувства которого соединяются в один большой ком страданий и хаоса. Мужские кулаки жжёт от неоднократных ударов по лицу, на костяшках запекается кровь — то ли Райнера, то ли его собственная. Да, Жан давно хотел вмазать марлийскому ублюдку со всей силы, но от того факта, что по случайности он пнул ребенка… Даже такого ребенка, как Габи. Мерзко от самого себя — не только от этих монстров с другого континента, которых он никогда не сможет простить. Жан ушел далеко от места их временного пребывания, как можно плотнее закрыл ладонями уши и пожелал себе исчезнуть, вновь предаться светлым мечтам и раствориться в них. Мечтам, где он, Жан Кирштайн, счастливый человек.        Но сколько бы он ни пытался отвлечься от картины повседневного ужаса, это никак не получалось. Жан чувствует, что хочет заплакать впервые со смерти Саши: плакать по своей мечте, которой никогда не суждено осуществиться. Жан — чертов солдат с вросшими в искалеченную спину крыльями свободы, он давно сделал свою жизнь ничтожной.        Кирштайн не замечает шуршание травы за спиной, не слышит, как вдали ребята, товарищи и заклятые враги, зовут его вернуться. Понятия «друг» и «враг» давно размылись, отчего хочется еще сильнее зажать больную голову ладонями и взорвать этот ком навязчивых и противоречивых мыслей.       Но чья-то ладонь мягко ложится на его плечо. Теплая. Он с раздражением и отчаянием поворачивается, и сразу лицо его смягчается, брови ползут вверх. — Жан, — говорит Микаса Аккерман тихим мелодичным голосом, — вернись к нам.       Тысячи вопросов в голове солдата волшебным образом рассеиваются, оставляя только один. — Мне нужно остыть, Микаса, — он вытирает слезы, но та не замечает, — Я не могу видеть ни Райнера, ни этого напыщенного командира. Скоро вернусь.       Жан определенно хотел услышать некую реакцию на его слова, чего стоило ожидать от Конни или Саши, Армина, но Микаса просто кивает в ответ. Ничего более.       Сейчас она послушно примет его слова, уйдет, действительно позволяя остыть, оставит его одного — ведь именно это Жан невербальным образом попросил. И именно в эту минуту он захотел остановить Микасу, ведь ее уход еще больше разгорячит взбешенное сознание, и он точно ударит какое-нибудь несчастное дерево, вспоминая о выдуманной счастливой картине, где они с Микасой Аккерман — семья. — Микаса, подожди, — он поймал ее удивленный взгляд и продолжил, — Я хотел… Скажи честно, ты действительно думаешь, что Парадиз должен быть уничтожен? Что все мы должны славно умереть ради спасения всего человечества, что Ханджи права?       Из-за тяжелых мыслей лицо Микасы некрасиво напряглось. Ответ был дан быстро: — Я думаю, есть другой исход… — Нет другого исхода, — перебивает ее Жан, не удерживая в себе эмоции, — Или мы, или остальной мир. И никто так и не смог этого понять, кроме Эрена, хотя это, черт возьми, так очевидно! Мы бы давно нашли другой путь, если бы он существовал.       Микаса молчит. Она хочет скрыться от его взгляда, который сейчас смелее, чем обычно, который выжидающе прожигает ее. А Жан и не позволит ей убежать: только не сейчас. Удержать, хотя бы единожды. — А ты, видимо, выбираешь спасение острова взамен десятков миллионов жизней? — решила удостовериться она. — Я бы тоже хотел надеяться на лучший исход, правда. Но в нашей ситуации — я бы лучше ушел отсюда, — самый честный ответ. Жан замедлил речь и продолжил вполголоса, — Наверное, я бы позволил всему миру разрушиться, закрыть на это глаза, жить себе спокойно… — Как ты сможешь спокойно жить после этого? — перебила Микаса. Лицо ее страшно исказилось, — Знать, что остался в стороне, пока все живое вне острова разрушалось бессмысленным геноцидом, а ты ничего не пытался с этим сделать. Ты, член разведотряда!.. — Это слова Ханджи, — отрезал Жан с каменным лицом, делая шаг ближе, — у тебя другая причина, Микаса. Ты хочешь спасти того, кто тебе важнее этого острова, — пошел по тонкому льду, — Того, для кого цель важнее всего. Цель, которую ты хочешь обрубить.       Микаса замерла. Сердце словно упало, сказать что-либо — невозможно. — И вот почему я никуда отсюда не денусь, Микаса… По похожей глупой причине. Потому что дорогие мне люди идут сражаться, не отсиживаясь на месте, а без них мне и не сдался этот остров. И я не могу позволить им умереть, не пытаясь даже защитить их, — наступила пауза, слишком продолжительная. Жан глубоко вздохнул, — Я не могу остаться сидеть на этот гребаном острове, потому что вы не останетесь со мной. Ты не останешься со мной, Микаса.       Легкий ветерок подул, развевая волосы обоих. Губы Жана дрожали. — О чем ты… — Микаса. Пожалуйста.       Она хлопала глазами. Хотела понять, но уже жутко сомневалась во всем, что возникало в голове. Одна мысль закралась в голову, самая очевидная — и Микаса открыла рот. — Жан… — она нервно завертела головой, отрицая. — Я знаю, что это бесполезно, — отмахнулся Кирштайн, — Но я хочу высказать все, что у меня накопилось, раз Елена развела тут вечер откровений, — Жан аккуратно взял ее за плечо, крепко сжимая, — Микаса, ты самый сильный человек, которого я знаю, и мне жалко смотреть, как ты пытаешься спасти этого ублюдка, который причинил тебе так много боли.       Микаса опустила взгляд в сырую землю и свела вместе напряженные брови. — Ты не прав... — Ты не воспринимаешь тот факт, что Эрена могут убить, но при этом хочешь его «остановить», «вернуть домой». Для чего? Ты правда думаешь, что он остановится, просто поговорив с «лучшими друзьями» детства? Ты думаешь, что правда имеешь хоть какое-то влияние на этого сумасшедшего? — Жан не мог остановиться, — Он доверился Флоку, а не нам, он спланировал с Хисторией ее беременность, а вы с Армином думаете, что переубедите его только потому, что вы лучшие друзья? Думаете, что убивать его — крайний случай? Почему — потому что он «хороший и заботится о нас»? Как же наивно.       Микаса выстояла твёрдо. Она пыталась смотреть ровно, но уже трудно было удерживать дрожь подбородка. И от этого лицо разведчика изменилось. Теперь Жан почувствовал себя полным ублюдком, неуравновешенным чурбаном. — Я поняла тебя, — дрожащим голосом прошептала Микаса, — Ты как всегда говоришь правду. Но Жан… почему?       И вот он — момент. — Потому что я полный идиот, — Жан разрушает все границы между ними и кладет обе руки на ее плечи, пряча лицо, словно поклоняясь, — Прости меня. Я ненавижу, семь лет ненавижу его за то, что он не смог и не сможет сделать тебя счастливой, ненавижу за то, что не ценит твое внимание, тебя… Да, Микаса, ненавижу себя, что не мог все это время признаться тебе в своих чувствах. Я пытался отрицать — бесполезно, доказывал себе, что это бессмысленно, но все же. Держать в себе все эти годы… Это мучение — всю жизнь любить тебя, Микаса Аккерман.       Жан убрал руки. Отошел и испуганно посмотрел на подругу, ожидая чего угодно, уже приготовился к звукам быстрых женских шагов вон из темноты бесконечного леса к необходимому теплу. Но Микаса ничего не сказала, не сбежала, а присела на огромные корни дерева, поджимая ноги к груди. На Жана она не смотрела.       Солдат же топтался на месте. Его голос дрожал, пока он высказывал свои мысли, но сейчас — сейчас легко. Лучше, чем раньше. Жан покраснел, лицо горело, тело пробило потом. — Знаешь, — еле-слышно начала Микаса, — Я эти годы держала чувства в себе, потому что боялась всё испортить. В Марли Эрен прямо спросил о том, кто он мне. И я ответила, что он для меня просто семья, — Микаса едва улыбнулась, — И ты такой же.       Жан присел рядом, когда услышал эти слова. Он даже обрадовался. — Ну и кто из нас больший дурак?       Микаса улыбнулась. Непрошеные слезы все еще стояли в серых глазах, отливавших серебряным лунным светом. — А недавно Эрен сказал, что ненавидел меня с детства, — Микаса сильнее поджала колени, уткнулась в них мокрым лицом, — Он рассказал про Аккерманов, про их следование приказам. Сказал, что… что я раб, который вечно следует за своим хозяином и не сопротивляется его воле. А самое печальное… Самое печальное, что это правда.       В ту секунду сердце Жана разорвалось на кусочки. Не может быть. Он не верил, что Йегер может быть настолько тупоголовым кретином, чтобы говорить такое ей, Микасе, благодаря которой он вообще жив.       Кирштайн приобнял Микасу дрожащей рукой, и та даже не сопротивлялась. Он вдохнул запах ее волос и растворился, непослушные пряди защекотали ему нос, и несмотря на это Жан был невероятно счастлив. Возможно, это их первый и последний искренний разговор по душам, и Жан запоминал каждый вздох, каждое прикосновение, чтобы прокручивать снова и снова в голове эти священные моменты до секунды своей бесславной смерти. — Еще он сказал, что сила моя тоже пришла ко мне из путей. Что сильной я стала после активации этой способности Аккерманов… И что настоящая я погибла в той хижине в лесу, где мы убили троих. Выходит — все бессмысленно?       После этих слов Кирштайн отодвинулся от Микасы, чтобы встретить ее опечаленный взгляд. — Настоящая ты сейчас здесь, передо мной. Микаса, не настолько гордая, чтобы бояться плакать. И я всю жизнь хотел увидеть, что прячется за такой сильной наружностью, которую ты имеешь, — Жана понесло, — Но это не мешало мне восхищаться твоей силой и желать сравниться в умениях с тобой. С такой храброй и ловкой, и быстрой… Это ведь твой труд, Микаса. Ежедневный труд, а не магия из каких-то путей, да пошли они к черту! Вместо походов на пруд, вместо выездов в город ты шла тренироваться, ты тренировалась даже ночью, и это, думаешь, все бессмысленно? Выброси нахрен эти мысли из головы! «Раб хозяина», тоже мне… Да когда Эрен якобы умер в битве за Трост, ты повела нас всех сражаться с титанами, хотя это и представляло собой верную гибель. А капитан Леви, он что, тоже был рабом Эрвина? Какая же откровенная чушь!       Микаса смахнула слезы. Все это время она неотрывно смотрела на товарища. Затем улыбнулась печальной улыбкой, положила голову на мужское плечо, ощущая необходимую поддержку, столь редкую. И в этот момент Жан совсем пропал. — Однажды Саша мне намекнула. Насчет тебя. И весь следующий день я за тобой наблюдала, но ничего не увидела. А потом и неделю, просто чтобы убедиться, что ее слова — полная глупость. Так почему?       Кирштайн хорошо помнил эту пугающую неделю, когда он улавливал странное внимание от Микасы Аккерман. Тогда он испугался ее несвойственного поведения, думал, что она хочет над ним посмеяться вместе с Браус, а потому избегал все эти дни. — А ты бы ответила мне? — усмехнулся Жан. — Ты даже не пытался, — заявила она. — Еще не поздно?       Они замолчали. Микаса подняла голову с мужского плеча и посмотрела вдаль, где горел огонь их отряда. Какой глупый вопрос, Жан Кирштайн. — Никто не знает, что нас ждет в ближайшем будущем, Жан, — она повернулась к нему лицом, стесняясь смотреть в глаза человеку, признавшемуся в любви, давнему товарищу и другу, который стал за вечер ближе, чем за все эти годы.       В глазах его читалась та нежность, которая никогда не исходила от того же Эрена, и Микаса испугалась. — Почему ты смотришь на меня так? — спросила она, метая взгляд от одного глаза к другому, заглядывая в их глубину. — Я всегда на тебя так смотрел.       Жан решил сделать глупость — абсолютно невинную. Чистой рукой он затронул ее щеку, еле касаясь маленького шрама, подвинулся ближе к лицу и поцеловал в лоб, вдыхая как можно глубже ее запах, пытаясь насладиться, вновь ощутить щекотку черных волос, столь шелковистых, любимых, самых красивых…  — Ты совсем замерзла. Пойдем к костру, — Жан нехотя разорвал священный контакт с Микасой. Он молил небеса, чтобы они вернулись на остров живыми.

***

      За несколько дней человечество было стерто с лица земли.       Народы мира оказались бессильны пред столь могущественным демоном, каким стал Эрен Йегер. Солдаты Парадиса также не смогли сделать абсолютно ничего: когда их отряд с помощью титана Фалько нагнал Эрена у конца соседнего континента, те не смогли вытащить его тело из титана — голова была соединена с нижней частью длинным позвоночником. Умер Эрен Йегер, лишившийся всех жизненных сил, а титаны по велению прародительницы Имир продолжили свой путь, остановившись только в бесконечном океане. Некоторые острова затопило, и только на другом, далеком континенте еще остались люди.       За несколько дней полмира исчезло, и теперь главной миссией выживших являлось заселение его заново новыми людьми, потомками великой Имир. Но пока они не собирались «обживать» новые территории — запах крови и гнилых тел не выветрился из разрушенных земель.       Жану дали желаемую должность генерала-полковника полиции, наградив просторной квартирой в Митре, о чем он всегда и мечтал. После открытия другого мира, свободного для поселения, цели бывшего солдата стали гораздо глобальнее, однако же не всё приходит сразу.       Каждые выходные он выходил на свой небольшой балкон, вдыхал полной грудью свежий воздух и смотрел, как солнце заходит за горизонт — не за эту чертову стену. Несколько бутылок вина всегда ждали своей очереди в маленьком винном шкафу, и каждый раз, заглядывая в него, Жан становился еще счастливее.       Около молодого генерала сразу начали вертеться юные девицы, которые были у него в подчинении. Жан особенно отмечал одну дерзкую даму, которая оказывала различные знаки внимания своему начальнику, но… Он просто не мог себе позволить превратить странные переглядывания в нечто более серьезное. Кирштайн думал о Микасе чаще прежнего, только о ней, принцессе вымершего рода Хизуру, которая сейчас живет в доме в своей родной Шиганшине. Лишь ее, одной ее не хватало в идеальной картине идеальной жизни.       Уже прошло около месяца с их последней общей встречи легендарного 104-го отряда — тех, кто от него остался. Времени встречаться чаще не находилось: то работа отнимала много времени, то выезды куда-либо, проверки построек, элементарные переработки и обучение новичков. И сейчас Жан мог организовать их дружескую теплую встречу, но он решил поехать к ней.       Потому что больше всего этого желал и больше всего на свете боялся.       Надев на себя свой самый официальный костюм, набрызгавшись лучшим одеколоном и взяв самую лучшую бутылку вина из своей небольшой по его меркам коллекции, Жан поехал к Микасе Аккерман. Он не знал, что его ждет, но он не мог не увидеть ее после долгой и мучительной разлуки. И не мог не попытаться: верил, что еще не поздно.       Она открыла ему дверь, невероятно красивая. Удивилась его приходу, улыбнулась, пригласила войти. — Ты… Ты прекрасно выглядишь, Микаса, — Жан почесал затылок и осекся. Снова выпрямился по струнке, прошел внутрь, — У тебя уютно тут. — Да… Спасибо, — она поправила длинную юбку, — Проходи.       Микаса пригласила его на небольшую кухню, сразу ушла ставить чайник на огонь. В помещении пахло жареным мясом и морковью, хризантемами в вазе на столе, пахло свежим деревом, одними словами — пахло домом. Молодой генерал присел на мягкий диван, пытался удобно устроиться, но официальный костюм мешал ему это сделать. Жан мялся на месте, перекидывал одну ногу через другую, пока Микаса не видела, и ведь сам удивлялся своей неуверенности! Он посмотрел на нее, заваривающую чай, и остановил взгляд на ее великолепном домашнем образе, на ее отросших волосах, на простой светлой кофте поверх женственного, но такого сильного тела. Жан откашлялся и отвел наглый внимательный взгляд. — Представляешь, капитан Леви открыл свой чайный магазин! — радостно поведала Микаса, — Здесь, в Шиганшине. Он вышел на заслуженную пенсию военного и сейчас, кажется, действительно спокоен. Его ногу, к счастью, спасли, — она неловко обняла себя руками, — А вот правый глаз теперь скрывает под повязкой — окончательно ослеп. — Вот как… — Жан сделал глоток горячего напитка, — Знаешь, этот чай после нашей кадетской бодяги кажется искусством, — усмехнулся он.       Волнение не отпускало Кирштайна, что выдавала небольшая дрожь в руках. Он смотрел на Микасу и понимал, что в таком домашнем образе любит ее еще больше, всегда любил. Жан думал, что ему станет легче после своего давнего признания, но нет — оно лишь дало надежду молодому парню, каждый день представлявшему Микасу рядом. Микасу женой. Счастливую Микасу с его ребёнком на руках.       Достав какие-то печенья из верхнего шкафа, Аккерман присела за стол и с улыбкой посмотрела на гостя. Затем улыбка сменилась чем-то другим, когда она перевела взгляд на его макушку, которую освещал яркий свет вечернего солнца. — У тебя целая прядь седая, — с печалью сказала она. — Неудивительно. После всего пережитого мы с вами официально старики. Хотя ты, Микаса, стала только красивее, — он уже не думал, — Не понимаю, как ты удивительно смотришься и с кровавыми клинками, и в домашнем платье.       Микаса убрала прядь волос за ухо, едва заметно покраснев.       Они долго говорили о том, кто чем сейчас занимается, и Жан узнал, что Армин вместе с Анни строят дом у леса в Шиганшине. С Леонхарт Армин проводит каждую минуту свободного времени, ведь полтора года для несчастных влюбленных — ничтожно мало. Арлерт получает заслуженное огромное жалованье как освободитель народа и титан, которому осталось мало лет жизни, и на эти деньги они жили, отдавая часть на реконструкцию зданий в разрушенном районе. Часто Армин приходит к подруге детства и они подолгу разговаривают, с неохотой вспоминают прошлое, но с улыбкой — детство. Они много молчат, думая о своем, но главное — вместе.        Жан в ответ рассказал, что Конни наконец открыл детскую площадку в центре столицы, о которой так давно мечтал. Со Спрингером они видятся относительно часто: оба заседают в начальстве, крохи которого остались после битвы в Шиганшине. Товарищ нашел симпатичную грудастую официантку в баре, каждый день он к ней приходит и оставляет все деньги. Микаса спросила у Жана, когда он откроет свою баню, которая тоже когда-то фигурировала в его заветных планах, но Кирштайн промолчал на этот счет.       Ребенок Хистории родился на свет — прелестная девочка с серыми глазами и темными волосами. Правда раскрылась, и это являлось для всех абсолютной неожиданностью, особенно для Микасы, которой Хистория вовсе поначалу боялась смотреть в глаза. Так или иначе, будущая королева растет под наблюдением заботливой матери, которая боится очевидного: вдруг одна из сил трех титанов Эрена передалась девочке во время его смерти. Ей, Фридере, их родной дочери.       Бывшие солдаты обсуждали и то, когда лучше поставить могилы Ханджи и Райнеру, потому что до сих пор никто этого не сделал как следует: все-таки жертв оказалось бесчисленно много за время этой кровавой войны.       Делают памятник и Эрену. Памятник человеку, который от продолжительного гнета освободил их великий народ. Память Атакующему Титану.       За долгими разговорами Микаса с Жаном и не заметили, как вечер опустился на город, освещая улицы теплыми цветами заката. И Кирштайн не знал ни одного случая, чтобы ему было настолько комфортно с его первой и единственной любовью, насколько в эту секунду. Это он даже бутылку вина не открыл! Еще хотелось снять свой дурацкий костюм, пропахший «лучшим» одеколоном, а запах вдыхать только ее. Жан знал, что Микаса замечает все его взгляды, что она все знает: зачем он здесь, что он хочет, почему вообще с ней разговаривает. Не только как с другом. Нет, точно нет. — Ты изменилась, — говорит Жан, когда Микаса встает и отходит к раковине. Он идет за ней. — Я знаю. Только не понимаю, в какую сторону, — она грустно улыбнулась, — после его смерти будто часть меня умерла, но осталась другая, о которой я уже давно забыла. И никакие обещания меня не держат перед ним. Я… Я освободилась. Как же символично.       Жан уже забылся полностью. Он взял ее за нежную, горячую руку и посмотрел в глаза настолько нежно, насколько мог. — Я рад видеть эту сторону тебя. Не безэмоциональную убийцу, оберегающую одного болвана, а тебя. Тебя, Микаса.       Оба отвели смущенные взгляды, но руки не разъединили.       Жан снова посмотрел в окно, и заходящее за горизонт солнце с каждой секундой все меньше приносило ему эстетическое удовольствие. Пора идти домой, неприлично в гостях у девушки задерживаться. — Уже поздно, — Жан показательно взглянул на часы, разрывая телесный контакт, — Кажется, мне нужно идти. — Ты можешь остаться, если хочешь, — вдруг сказала она, и Жан не поверил своим ушам, — Мы приятно разговаривали. Я могу постелить тебе в гостиной.       Жан знал, что из-за волнения и переполняющих юного парня чувств он может наделать непростительных глупостей, поэтому тактично отказал Микасе. И она все поняла — Жан ее не обидел. И он был счастлив как никогда. — До встречи, Микаса. — Увидимся, Жан, — с самой красивой улыбкой на свете ответила она.        В следующий раз Жан примет ее предложение.       А когда-нибудь — и она его.