...

      Он закрывает шторы и делает глубокий, медленный вдох.       Тише. Тише.       Вместе с выдохом изо рта вырывается сдавленный всхлип.       Какая же это все, в сущности, глупость, да? Вот так сидеть в темноте и рыдать, закрыв лицо дрожащими ладонями, вытирать слезы рукавами пижамы, ерошить волосы, истерически смеяться, падать головой в простыню и обнимать себя за плечи, потому что больше нет никого, кто мог бы обнять. Ду-рость. Дурость, вот как это называется. Дурость и прихоть, а больше ничего. Потому что реветь в самого себя — удел одиноких неудачников. Он одинокий неудачник, заседание закрыто.       А смог бы он успокоиться, если бы прямо сейчас кто-то приподнял его голову над скрипучей кроватью и внимательно заглянул в глаза, успокаивающе погладил по голове? Если бы наклонился и поцеловал, взял его за руки, сплел их пальцы, тихо прошептал в губы что-то дурацкое? Он был наверняка рассмеялся — даже слезы перестали бы течь.       Потому что близость. Потому что хорошо и тепло, потому что глупо и забавно. Как у всех нормальных людей.       Он хорошо учился в школе, но совершенно не знает ни физики, ни химии. Физические ощущения, химическая реакция между двумя влюбленными идиотами — замкнувшийся провод, искра, взрыв, атомный гриб, всепоглощающая страсть, ничего. Он любил ставить опыты, смешивать разноцветные вещества в пробирках, но этого оказалось мало, чтобы понять сущность человеческих взаимоотношений. Это работало сложнее, чем «рванет — не рванет», это было выше его понимания. Неточная наука.       А смог бы он успокоиться, если бы его сейчас прижали к спинке кровати? Если бы теплые руки прошлись по его груди, скользнули вверх по шее, перехватили за волосы, подтащили ближе к себе, заставили приоткрыть губы для нового поцелуя — тогда бы он смог успокоиться? Если бы тишину этой проклятой комнаты прорезали шорохи, вздохи, причмокивания, стоны, шлепки, шуршание простыни, скулеж и удовлетворенные всхлипы, тогда бы он успокоился, наконец?       Если бы у него больше не осталось выбора, смог бы он успокоиться?       Нет, нет, даже если не так. Даже если без стонов и тихого развратного шепота на ухо, даже если с объятиями, чаем, улыбками и…       Он вновь расхохотался, расцарапывая ногтями изможденное лицо.       Ну конечно, нет — он сыт по горло разговорами по душам. Он столько слышал моралей, что уже и сам в них запутался. Хорошо? Плохо, да? Это бесполезно. Его не переубедить. Ему необходимо четкое «да», без всяких «понимаешь…» и «возможно». Невозможно. Согласие либо твердо, либо его и вовсе нет — иначе зачем все это? Без этого голоса, без этих рук — зачем? Зачем он каждый вечер возвращается в эту душную комнату, закрывает шторы и плачет, как ребенок, над неосуществимой, несущественной мечтой? Для чего он существует, если не для того, чтобы день за днем глядеть в эти чертовы огромные глаза, чтоб им провалиться, и надеяться когда-нибудь увидеть в них что-то, отличное от осуждения?       Нет. Это не осуждение. Его не осуждают. Его, в общем-то, никогда не осуждали, но он всегда чувствовал себя осужденным и поверженным. Так, как будто его всю жизнь готовили к казни. А впрочем, к чему казнь, если он и сам рад отправить себя на тот свет как можно скорее. Виселица? Лезвие? Обветшалый карниз? Пистолет у виска, пестрая мешанина мозгов, крови, волос и обрывков потемневшей кожи? Что он должен сделать с собой, чтобы его наконец заметили, чтобы перестали смотреть вот так, фальшиво-сочувственно, чтобы признали хоть после смерти? Поджечь храм изнутри и сгореть заживо, птицей рухнуть с многоэтажки на глазах тысяч людей? Что-то, что выделит его из толпы? Хоть что-нибудь?       Он не отважится, он слишком труслив.       Слишком труслив даже для того, чтобы сказать самому себе «это безнадежно» и найти новую цель. Слишком боится менять что-то в себе — вдруг окажется в проигрыше, хотя куда уж хуже.       Скрипит зубами, сжимает руки в кулаки. По-прежнему сотрясается в рыданиях. Колени зудят, он наверняка стоял на них слишком долго. А сколько времени прошло? За окном уже, наверное, утро. За окном все уже наверняка проснулись. Все-все.       Его будут искать. Будут звонить ему на телефон, долбиться в дверь, а он будет лежать здесь, как убитый, и в конце-концов помрет от голода, от удушающего спокойствия окружающей среды, зарастет плесенью. Конечно, тогда получится, что он нужен. Уже хорошо. Но, если быть откровенным, тот еще геморрой — нести ответственность. Лучше быть одному. Нет, не так — одному и с… С важным человеком. С самым важным человеком во вселенной. С самым лучшим человеком. С самым красивым, умным, добрым и нежным человеком, которого можно было только выдумать. Нет, не так — не существует эпитетов, способных описать его. Он хорошо учился в школе, но с синонимами не дружил. Даже если бы и дружил, не подобрал бы. Мысли путаются, голос уже сорвался. И когда только успел… Неужели он кричал? Почему он не слышал? Что же, интересно, думают соседи?       Нет. Неинтересно. Пусть живут своей жизнью.       А у него будет своя — кривая, корявая, без надежды, без единого светлого лучика, зато с ужасной тайной, с грязной мыслишкой за душой. Со сгрызенными в кровь ногтями, с бессонными ночами, с истериками, со скандалами, с грязными ругательствами, с интригами и оскорблениями, с ноющей, тупой болью слева под грудью. Наедине с совестью.       Уже поздно. Надо ложиться спать — вот именно что надо. Распорядок. Утром он в лучшем случае встанет опухший, пасмурный, в худшем — не встанет, останется гнить на кровати и думать над своим вчерашним поведением. Но это будет завтра.       Едва поднявшись на ноги, он рухнул лицом в подушку. Ко-нец. Конец.       Спокойной ночи.       Спокойной ночи, мой милый.