Чудо

Ветви цветастых гирлянд нависали над письменным столом, оплетающих полочку и теряясь в пушистом шелесте и блеске мишуры. Полумрак комнаты рассеивался лишь паутиной этой самой гирлянды, превращаясь в светопредставление из ярко-алых и теплых желто-оранжевых миганий лампочек до холодных синих огней. Открытое окно в небольшой спальни, украшенное стикерами из блестящих снежинок, пригнало морозный ветер. Воздух пропах свежекупленными мандаринами и апельсинами, и, казалось, весь город в сумасшедшей радости и в преддверии размашистого празднества, утопал в ярко-оранжевом запахе цитрусовых. Новый Год приближался, стучась в теплые дома к счастливым (и не очень) ликам, неся с собой на крыльях надежд чудеса так томительно ожидаемой ночи. Оставалось каких-то малых три часа до оглушительного боя курантов… Луноликий спутник лил платиновый свет на залитый огнем фонарей город. Еловый запах наполнил квартиры и жадно впитывался в стены домов. Казалось, уже как второй десяток лет Кеджуро справлял вместе с семьей этот праздник, но всегда пребывал в детской наивности и ожидании волшебства. Сегодня еще одно «чудо» должно будет прийти к нему в дом, пока родители и младший братец Сенджуро будут провожать старый Новый Год… Правда, Кеджуро был еще не осведомлен об ночном приходе незваного-долгожданного гостя. Тепло кружки с горячим какао, доверху наполненного мягким и воздушным зефиром, медленно уходило в руки Кеджуро. Парень провожал взглядом суетливую вереницу людей, слышал смех и счастливые визги детишек, любовался картиной громкоголосого счастья, разлетевшегося на всю аллею. Завитки ароматного напитка щекотали прямой нос юноши. Ренгоку отпил из чашки, улыбаясь. Все-таки матушка варила самый лучший какао на свете. Оставалось всего-то четыре часа до боя курантов и новая глава в семье Ренгоку заполниться с первой страницы-дня мазками восторга и радости от предвкушения счастливого Нового Года… *** Телефон разрывался от кучи поздравлений, вибрируя на самом краю накрытого стола, норовясь упасть на пол. Малыш Сенджуро смеялся заливисто, обнимая по очереди отца, мать и Кеджуро, благодаря за подарки. Старший же сын семьи Ренгоку крепко поцеловал в щечку матушку и отца, подарив от себя что-то. — Мы с твоей матерью долго ходили по всем художественным магазинам. Надеюсь, угадали с набором красок. — Шинджуро потрепал по золистым волосам младшего сына, тепло рассмеявшись удивленному взгляду мальчишки. — Да это то, что нужно! Спасибо вам! Матушка, отец! — Сенджуро кинулся с объятиями на родителей, повиснув. Рука немного нахмурила свои тонкие брови (младший стиснул на радостях ее и зажал пряди волосы), но поцеловала в пухлую румяную щечку мальчика. Шинджуро же шире улыбался, прижимая к себе ребенка. — А меня не хочет братец обнять? Сенджуро, отпустив из своих по-детски крепких объятий, чуть ли не сбил с ног старшего, несясь через всю гостиную золотистым вихрем. Кеджуро же подарил Сенджуро дорогой скетчбук с толстыми листами бумаги и в кожаном оплете, специально предназначенные для плотных красок, таких как акрил. Малыш Ренгоку учился в художественной школе и ему просто-напросто необходим был этот набор (несмотря даже на то, что все художественные принадлежности прикупались своевременно отцом семейства или матерью с братом). Сенджуро был благодарен каждому, но больше всего был несказанно рад тому, что его матушка здорова и вместе с ним здесь — в тепле, в родном и любимом доме… Кеджуро уже давно подарил отцу с матушкой подарки и сам не ожидал, что для него в качестве презента будут часы. «Чтобы никогда не опаздывал… Кхм, то есть, мы с твоей матерью подумали, что тебе такие подойдут… Не смотри на меня так! Пунктуальность — это признак вежливого человека!» С этими словами от Шинджуро, вложенных в руку с аккуратной бирюзовой коробочкой, часы были подарены, а слов благодарности банально не хватало, дабы высказать, какой небывалый восторг испытал старший сын. Кеджуро будет всегда носить их и беречь как зеницу ока. *** Темнота поглощала редкие отблески света из гостиной, боязливо выглядывая из-за угла. Гирлянда, виляя вокруг пушистых ветвей ели, обвивала их и горела всеми цветами радуги. Новогодняя елка стояла, приковывая внимание старшего сына Кеджуро. Вдруг, словно что-то невиданное звало парня, и светлые пряди волосы пронеслись мимо символа торжества. Ренгоку, словно почуяв чей-то взгляд на себе, подошел к окну: юноша не поверил своим танжериновым глазам. На детской площадке стоял «он»… Ренгоку «маякнул» фонариком на телефоне. Незамысловатый сигнал был призывов к действию: Аказа подходил к подъезду… *** Колючий холод бил по щекам, пока Сояма* шел к дому Ренгоку, пару раз чуть не поскользнувшись на покрытом тонким слоем пушистого снега льду, не угодил под машину, мчащуюся без фар и вообще не хорошая эта была затея идти посреди ночи к своему возлюбленному. Аказа грезил встретить Новый Год вместе с Кеджуро: напиться до, в конце концов, счастливого визга (сегодня это обязательным пунктом являлось!), смеяться до утра, нежись в объятиях своего Ке, и целоваться… Аказа обожал поцелуи, не обращая внимания на кричащий о приличии здравый смысл, когда их совместные лобызанья с Ренгоку могли увидеть хмурые серые лица прохожих. Плевать! Сояма не мог сдерживать свою юношескую, жгучую кровь, когда дело касалось ласок. Ренгоку же, воспитанный в строгости, редко позволял себе даже поцеловать коротко в щеку, не то что в губы. Увы, но он боялся осуждения, хоть и говорил с огнем в глазах и уверенностью: «Плевать, что подумают другие! Им не должно быть никакого дела до нас!» Или старший сын Шинджуро не хотел показывать свою сакральную нежность и привязанность на глазах других зевак? Аказа склонялся к этому варианту. Кеджуро стоял возле входной двери: матушка с отцом уснули, а Сенджуро в своей комнате увлеченно переписывался с Токито, а значит, никто их не поймает… Возможно. Кеджуро считает секунды, сердце колотиться в груди, словно свободолюбивая птица, заточенная в клетке. Юноша поворачивает ручку двери, касаясь приятной прохлады металла. — Аказа… — Тихо произнес парень и, не веря, кидается на того, крепко прижимая к себе. Щеки Соямы ледяные, горят красным, словно мак на полях, но широко улыбаются, касаясь теплой, мягкой щеки Ренгоку. Розоволосый крепче сжимает в своих руках талию парня, притираясь все ближе и ближе. — Не шуметь? Кеджуро кивнул, впуская в дом «незваного гостя». Отношения с парнями были для старшего сына Ренгоку не впервой, и скрывать сие факт его однополой любви приходилось тщательно. У отца была скверная привычка догадываться об изменениях в своем родном и дорогом сыне, стоив только окинуть строгим взглядом того. Кеджуро опасался скандала и испортить отношения с Шинджуро, которые не самые лучшие, к слову. Увы, но глава семейства редко хвалил старшего, да и младшего тоже за какие-либо заслуги, держал в ежовых рукавицах, но не настолько, что бы обоим отпрыскам и вздохнуть лишний раз было непозволительно. Ко всему прочему Шинджуро являлся гомофобом… Аказа был осведомлен об этой неприятной особенности Ренгоку-старшего. Скрип половиц разнесся в коридоре, сопровождавший две фигуры в темноте, пока они не скрылись за дверьми комнаты старшего сына. Кеджуро сразу же набросился с нетерпеливыми, горячими поцелуями, скидывая с накаченных плеч красную зимнюю куртку и отбрасывая на спинку стула. Аказа опешил от такого напора… Пьяного напора, ибо Сояма сразу понял, что Кеджуро выпил. Аказа не мог устоять перед его «огнем»… Губы розоволосого, сухие после морозного ветра, еще немного прохладные, прошлись по абрису челюсти Кеджуро, остужая на жалкие крохи времени жар в оном. Ренгоку подставлялся под губы, позволяя рукам Аказы — таким жадным и грубым, скользить под его толстовкой, оголяя белизну его кожи. Но, Аказа не был бы Аказой, если бы не отвел в сторону за острый подбородок парня, и не впиваясь губами в тонкую, нежную кожу на шее… Кеджуро застонал, прижимаясь сильнее к своему возлюбленному: Сояма обожал ставить свои метки и ему было все равно, что на следующее утро пятно разрастется багровым бутоном. Укусы — отдельная тема для разговоров и коротких, быстро вспыхивающих как спичка, ссор. Кеджуро предупреждал, что кусать его за шею не лучшая идея. Юноша не мог совладать с собой, прикусывая в очередной раз, словно метя, кожу на шее. — Тише… Ах, Аказа! — Ты первый начал, Ке. Неужели так соскучился по мне? — Наглая ухмылка расцвела на губах молодого человека. Аказа вновь взялся согретыми теплом тела Кеджуро пальцами за подбородок, всматриваясь в янтарное пламя глаз напротив. — Не виделись всего-то неделю. — Я ужасно по тебе соскучился! Но.! — Кеджуро шутливо ткнул в бок того, — опять оставил засос на шее? Утром он точно не пройдет, а еще… Боже, Сояма, ты невыносим! Просил же! Аказа посмеялся: его укус алел на бледной коже парня. — Мне иногда хочется тебя закусать до смерти… Ни единого места оставить на твоей шее, искусать твои губы до крови… — Томный шепот раздался над ухом Кеджуро, но тут ж Аказа отстранился, раззадориваясь все больше с реакции возлюбленного. — До чего же ты мило смущаешься. Да чего греха таить — Аказа, почему-то, любил слизывать редкие капли крови на тонких губах своего парня. — Ой, завались. Я тебе подарок, между прочем, приготовил. Но не мог не поцеловать тебя сначала. — Широко улыбнулся Кеджуро, доставая из шкафа цветной праздничный пакет. — Я не знаю, насколько сильно ты любишь шерстяные вещи, но подбирал тщательно материал, который бы не колол и был мягок… Аказа, с Новым Годом тебя! Шуршание и последующий, даже по-варварски, разорванная подарочная обертка упала к ногам парня. Аказа рассматривал подаренную вещь с восторгом: Кеджуро подарил ему шикарный свитер. — Это… Он не покупной. Я сам вязал его месяц для тебя. Даже матушку свою просил помочь. Да, она знает о тебе, не удивляйся… Хотя как не удивляться, ха-ха. — Кеджуро почесал затылок в неловкости. Румянец горел на его щеках. — Я ни за что в жизни не буду снимать этот свитер. — Аказа не верил своим глазам: ради него Кеджуро потратил ЦЕЛЫЙ месяц, что бы связать такую прелесть?! Глаза щипало от счастья, что он настолько кому-то дорог. — Кеджуро, я люблю тебя. Безумно! Ренгоку не мог не налюбоваться, а уж тем более оторваться от воистину крепких объятий, уткнувшись в ворот клетчатой рубашки Соямы и вдыхая аромат приятного парфюма. — Но! — Аказа все же опомнился, нехотя отрываясь от Кеджуро. — Я же тоже не пальцем деланный и подготовил для тебя нечто охеренное! — Закрой глаза… — Проговорил Сояма в губы своему парню. — С Новым Годом! Надеюсь, ты их не расхерачешь к концу следующего года и они послужат гораздо-о-о дольше! Аккуратная коробка, белая с небольшим голубым бантиком, покоилась в ладонях Ренгоку. Кеджуро, понимая, что ему подарили, не мог вымолвить и слова. — Аказа, мать твою… Они ж дохрена стоят?! — Ага! — Самодовольно произнес Аказа, скрещивая руки на груди. — Поэтому я хочу, что бы ты меня всегда слушал и слышал… Ну или когда срок гарантии закончится. — Ты точно не исправим, Сояма! — Кеджуро рессмеялся. — Бантик выбрал под цвет ориентации? — Вновь послышался смешок. Аказа метнул недовольный взгляд в сторону блондина. Кеджуро усек — надо открыть коробочку, пока этот милый бантик не оказался в одном замечательном месте. — Аказа, ты где взял деньги на них? — Какая к черту разница? Я подарил наушники? Подарил! Ты рад? Вижу, что чуть ли не в штаны писаешься, а значит, все правильно сделал! Не спрашивай, а лучше проверь, как они звучат! Кеджуро, блять, я не мог смотреть, как ты пускаешь слюни на эти наушники, поэтому купил их для тебя… Ренгоку точно не сдержал слез. Нет, не потому, что ему подарили то, о чем он так долго мечтал… Совсем нет — Аказа, в первую очередь, подумал о нем. Это то, ради чего Кеджуро готов был и дальше жить. Быть нужным кому-то в новогоднюю морозную ночь — непередаваемое ощущение. — Давай вместе послушаем музыку. До рассвета… Аказе больше и не требовалось. Он был счастлив, как никогда прежде. Этот год точно будет самым запоминающимся в его жизни. Кеджуро же был более чем доволен появившемуся в его жизни розоволосому «чуду»…