Синдром Котяры

Психушка «пик Сышен» только притворялась пиком, а вообще-то там и холма ебучего не набиралось: дорожки, дорожки, старый заросший пруд, решетки на окнах не смущают душу случайного посетителя (не потому что их нет, а потому что они романтично увиты какой-то зелёной ползучей хуетой, романтично как в Шотландии). Мо Жань там никогда не был — в Шотландии то есть, нигде он особо не был, с детства путешествуя на словесных хуях и материальных пиздюлях от ночлежки к приюту и обратно: длинным путём через бордель, правда, не в качестве обслуживающего персонала. Обслуживающего, но не того самого персонала. «Рожей вышел, смазливый, но язык... только если укоротить», — с таким отзывом от работодателя можно было только мечтать о безбедном респектабельном будущем, но Мо Жань шёл мечтам наперекор и рассчитывал таскать шлюхам и их клиентам подносы до конца дней своих (или пока не исполнится двадцать один, что, впрочем, недалеко одно от другого). Человек предполагает, а бог из окна своей несомненно крутой машины щедро подсыпает хуйни в свежезаваренную лапшу. Поэтому Мо Жань не подсел на синтетику и не завербовался в американские шпионы, а просто съехал с катушек и оказался здесь. На пике, блядь, жизненного успеха и по знакомству. «Дядюшка» Сюэ был примерным семьянином примерно для каждой второй «девочки» в борделе, и вообще все они там, можно сказать, родственники, поэтому богатый и сентиментальный как волынка (что-то тебя заклинило, блядь, на шотландских мотивах, новый нейролептик — новая побочка?) хуй помог ему... Мо Жань пнул камень на ублюдской ровной дорожке, камень не полетел за пределы горизонта психического здоровья, а шмякнулся обо что-то очень белое. И не факт что живое, потому что живой человек — неважно, псих или еще не совсем — Мо Жаня тут же обложил бы живыми хуями (Мэй Ханьсюэ с бедой в лобной доле), мёртвыми мышатами (Ши Мэй из депрессивного корпуса, хороший такой, миленький, только за пазухой может прятать... всякое), шоколадными конфетами (ага, дождёшься от них) или рукотворными пиздюлями (петух Мэн-Мэн, но и он отхватывал от Мо Жаня будь здоров). А этот ничего не сказал. Мо Жань поднял лицо и оху... охнул в душе, потому что парень перед ним был красавчиком. Прям как с обложки, белые форменные шмотки (новичок, в своём ещё не разрешают, или этот, суицидник неудачливый), которые всех остальных превращали в героев того фильма про ебнутых, с улетевшим гнездом кукухи, на нем выглядели... правильно как-то. И красиво. И он был весь красивый — от высокого хвоста легких чёрных волос до плотно прижатых к земле пяток, Мо Жань приветливо улыбнулся и сказал: — Прости, я думал, все наши ещё завтракают. Он был приветливым человеком, Мо Жань, так-то, и очень даже вежливым, но красавчик молча посмотрел перед собой и дернулся обойти вежливого Мо Жаня на узкой дорожке психического нездоровья. — Я же извинился, — Мо Жаню было скучно, сеанс с доктором перенесли на тоскливое послеобеденное время, петух Мэн-Мэн пропадал на своей «особенной индивидуальной терапии», ага, как будто на ней в петушиный самодовольный зад этого шизофреника не пихали свечки с какой-то лечебной травой, а как минимум пересаживали мозги от пришельцев, а новенький был красавчиком, в борделе, например, у такой мордашки быстро завелись бы постоянные клиенты, только строгий он чёт, губы пождал, — я извинился, а ты если без мутизма, то давай знакомиться. Меня зовут Мо... Красавчик словно покрылся коркой льда: изморозь поднялась со дна чёрных зрачков и поползла по бледным щекам, тонкой напряженной шее, сковала плечи, тонкую — как у девчонки-танцовщицы — талию, он прошёл мимо протянутой открытой ладони как мимо пустого места, ну и хуй бы с ним. Мо Жань встряхнул башкой и снова пнул камень. Может, у него шиза, как у Мэн-Мэна, тоже считает себя неебаться каким крутым? Ну или просто — Мо Жань вспомнил, как судорожно красавчик дергал рукава, подворачивая их вовнутрь — боится микробов. Мизо-что-то там. Или грязи. Или приставучих псин, или человеческого нормального отношения, зачем задумываться? Из трясущейся башки все лишние мысли вылетали через левое ухо. Зато Сюэ Мэн (петух Мэн-Мэн, ага, только Мо Жань звал его так, если становилось совсем скучно и хотелось повеселить себя чужой, пыхтящей и красной рожей) по своей дурацкой привычке ещё издалека начал орать в сторону правого уха: — Тебя доктор потерял, псина, иди быстрее, потом с новеньким знакомиться, а на ужин свиные ребрышки, я не согласен на объедки после депрессивного корпуса, депрессия-депрессия, а жрут они побольше чем... — С новеньким? — Мо Жань привычно выцепил из его монолога полезную информацию и тут же забыл про все остальное. — С этим красавчиком? Сюэ Мэн перекосился глазами и запыхтел: — Ты... свинья... — А ты девственник, — весело перебил его Мо Жань, — и не потому что псих, а потому что святого доебешь и то не потрахаешься, и вообще... с чего ты взял, что я в этом смысле? Может, он просто эстетически... золотое сечение! — «На хую верчение», — передразнил его Мэн-Мэн, — знаю я тебя. Короче, вали давай... свинья. — Ко-ко-ко! Доктор не сказал ничего нового. Постучал ручкой об стол восемь раз, тринадцать раз сдержал зевок, зачем-то в тридцать второй раз спросил про мамино лицо, Мо Жань в тридцать второй раз соврал ему, что был тогда слишком мелким и не запомнил. Не совсем соврал, конечно, потому что он помнил, например, её голые ноги, до колен перемазанные в липком и красном, помнил бусину у неё в ладони, зажатую крепко-крепко, белую и красивую, большую бусину, которую раньше маленькому Мо трогать было совсем нельзя, а лицо... Зачем, если потом пришёл кто-то и сделал так больно, что вообще все лица — из детских обтрёпанных книжек (мама приносила их рано утром «с работы»), из мультиков по телевизору старой глухой старухи-соседки («беспутная твоя где шляется опять, напрыгаются в койки к женатым мужикам, нарожают...») — все лица пропадают и стираются начисто, набело, доктор, идите нахуй, а, со своими вопросами. Красавчик не пришёл на «знакомство с терапевтической группой». То есть прям совсем не пришёл, и доктор объяснял бы кому другому, а не Мо Жаню, что «у каждого пациента свой темп восстановления психических процессов, поэтому нельзя насильно вмешиваться...». Хуйня из-под коня. Просто этот парень считает, что он слишком хорош для кучки каких-то психов. Руки белые, пальцы без мозолей, кожа тонкая, кажется, он ещё и щурился так опасливо, близоруко... — Белый воротничок, — сказал Мо Жань Мэн-Мэну на следующий день за завтраком, — наверняка у него обыкновенная депрессия, заработался над «проееектом», а гонору как у старейшины даосского монастыря, ну его... — Чувак, — Мэн-Мэн, вместо того чтобы согласиться, взял и вытаращился на него со свисающим изо рта салатом, — ты пиздец как неправ, знаешь. Я... (На этом моменте Мо Жань привычно пропустил кусок повествования о важности и значимости самого Сюэ Мэна, и как с ним здоровался за руку Папа Римский, проще покивать и симулировать оргазменный интерес, тогда он быстрее удовлетворится и кончит свой бред, ну то есть совсем бред-бред) — Я узнал, что у него это... Синдром Котара. — «Синдром котяры»? — переспросил Мо Жань и закинул в рот ещё острую чесночную гренку, — что есть то есть, на кота он и правда смахивает. На такого, который погладить себя не даст, а только вещи обоссыт. — Не, не, чувак, ты не понял, — Сюэ Мэна прям распирало от гордости и тайного знания, которое он не мог удержать при себе (как и признание в том, что его скоро должны короновать на престол Шотландии, а, вот откуда это, значит, эх, индуцированный бред), — это типа он считает себя дерьмом... Удивил, блядь. А кто в этой веселой компании-то — не? Ну, кроме тебя самого, Мэн-Мэн, у тебя очевидно кукуха повернулась в другую сторону: величия и мировой славы, а ещё красоты и богатства, Мо Жань ничего не сказал. Потому что красавчик точно смотрел на него тогда как на говно, а это значит... В библиотеке у них, разумеется, про строчки диагнозов на обложках пухлых растрепанных карт ничего найти нельзя. Не положено. Смущает легковерные ебанутые умы, типа, ну и вообще, и интернет по именной карточке — порнуху смотреть можно, только будь готов докладывать всей группе, почему ты дрочил на групповуху динозавров и тихоходок, больной ублюдок. Но Мо Жань не просто так дохуя обаятельным вырос — депрессивный Ши Мэй поделился с ним доступом в поисковик, а синдром Котяры оказался не таким уж и веселым, как Мо Жань думал по ассоциативной методике своего психиатра, но истинный масштаб проблемы... С синдромом или без, но красавчик (его звали тоже как-то очень красиво — Чу Ваньнин, красиво и сладко на языке) Мо Жаня чем-то цеплял. Тем, что молчал на идиотские вопросы «в группе», но молчал не отсутствующе, не как дебил, а с выражением усталого превосходства на лице. Тем, что гулял по дорожкам «пика» с очень прямой спиной, тем, что сидел на берегу заросшего пруда и даже не норовил залезть в него голышом (видел Мо Жань прецеденты, которых не хотел, а в этом вот случае очень даже и да), тем, что подчёркнуто игнорировал самого Мо Жаня... Красавчик Чу Ваньнин не мог выбрать худшей тактики по отваживанию от себя чужого интереса. Потому что Мо Жань был упрямой и упорной натурой («Приебешься как пластырь к волосам на жопе», — орал Мэн-Мэн). Потому что красавчик — несмотря на все пугающие слова из поисковика — все-таки умел говорить. Правда, первыми его словами в сторону Мо Жаня оказалось еле слышное: — Не смотри на меня, — и Мо Жань немедленно заподозрил одну тощую задницу (ладно-ладно, не такую уж и тощую, нормальную, красивую даже, даже под уродскими белыми штанами) в неуместном кокетстве... заподозрил бы, если не продолжение этого «не смотри», — я самое отвратительное на земле. Как ты можешь смотреть? Мо Жань похлопал глазами и почесал переносицу. Заросший пруд тускло блестел на солнце, а красавчик Чу Ваньнин рядом (ну почти что романтическое свидание, ну, прогулка) не смотрел ему в глаза, зачем-то царапая себя за ладонь нервными, судорожными движениями пальцев. — Мои внутренности все сгнили, — дохуя серьезно сказал красавчик Ваньнин, — поэтому от меня исходит страшное зловоние. Мо Жань перестал чесать нос и незаметно (честно!) принюхался. Пахло тиной из пруда, издалека (из уютных стен пищеблока) доносился аромат жареного чеснока, от самого Мо слабенько пахло ментоловым шампунем, а сильнее всего... Ну да, от красавчика невыносимо и сильно несло яблоней в цвету. — А ещё я преступник, — доверительным шепотом сообщил Ваньнин песку у себя под ногами, — самый ужасный в истории мира. И поэтому меня надо наказать самым ужасным наказанием. И ты... Не смотри на меня поэтому. Потому что я сгнил и уродливый. И ужасен. И... Мо Жань открыл и закрыл рот. Вообще-то, в обители Сышен на такие темы споры не ведут. У красавчика Чу Ваньнина очень розовые губы, похожие на цветы, которые нарисовал кто-то очень любящий цветы, острые плечи, лёгкие тонкие волосы, он пахнет яблоневым цветом и... — А я собака, — ответил Мо Жань, — гав... Ладно-ладно, я пошутил, слышишь, просто они говорят, что в этом прекрасном теле я как бы ну... не один. Что есть ещё, но я в него не верю. Я его не видел. В отличие от моего доктора. «Тасянь-Цзюнь то, Тасянь-Цзюнь это»... Заебал. Типа этот чувак, он хуйни взял и натворил, а не то что я думал, что просто забываю много. И что он крутая шишка. Но я не такой! Честное слово не такой, я не... Чу Ваньнин просто развернулся и ушёл. Не дослушал. Мо Жаню очень захотелось подъебать его вслед, типа если ты мёртв внутри и вообще сгнившие рыбьи потроха, то почему гуляешь вокруг ебаного пруда с кувшинками (да хоть бы и лотосами, Мо Жань здесь не ботаник, он поехавший чуть-чуть), а не между мусорных баков у пищеблока, а, а? Но он не стал.