твой призрак

      Он перевернулся на спину, перекинул руку вправо и нащупал пустоту. Открыл глаза, спросонья резко сел и огляделся, тяжело дыша. Капитанская каюта встретила его предрассветной — если в космосе вообще существует такое понятие — тишиной, смятой простыней в ногах и светом будильника, указывающего, что времени до альфа-смены осталось три часа.       С недавних пор больше спать у него не особо получалось.       Он потер лицо, вздохнул устало и спустил босые ступни на холодный пол. Пальцы на правой руке слабо тряслись от ощущения холодного воздуха, прошедшего по открытой простыне вместо теплого тела под боком. Он правда надеялся, что однажды ему удастся привыкнуть. Хотя кого он обманывал сейчас, в этой каюте, в этом средоточии счастья, постепенно обрастающего плесенью, гниющего, увядающего навсегда; похожего скорее на руины того, что так и не удалось достроить до самого конца.       Каюта напротив пустовала уже полгода.       Он натянул висящую на спинке стула футболку с «Led Zeppelin», провел подушечками пальцев по выцветшей надписи и остановился на падающем ангеле, сжав ткань в кулаке. Слезы — должные уже закончится за месяцы, казавшиеся вечностью — скопились в уголках глаз, и ему пришлось сморгнуть их, втянуть воздух носом и поморщиться. Он был уже противен самому себе, не способный справиться с накатывающей болью и горем, то и дело сжимающими сердце в тисках. Он ведь Джим чертов Кирк, он должен идти дальше! Он ведь поднимается каждый раз, не верит в безвыходные ситуации и выходит победителем, поставив на кон все, что есть. Он ведь любимчик судьбы, удачливый сукин сын, самовлюбленный засранец, слишком бесчувственный, чтобы запоминать имена тех, кто побывал в его постели. Он ведь… капитан корабля, ответственный за четыре сотни жизни, он не может свернуться на полу ванной и жалеть себя сутки напролет, проклиная собственную беспомощность на чем свет стоит. Он не может, не должен, не имеет права. Не имеет права оказаться эмоционально скомпрометированным, когда у его людей не осталось надежды, а экипаж едва заставляет себя дожить до конца миссии.       — Каков капитан, таков и корабль, — вздохнул Джим, разматывая бинт и дезинфицируя все еще выглядящий плоховато ожог. Он не помнил особо, как получил его — снова, кажется, помогал Скотти модернизировать их девочку, когда тот появился сам по себе, — но обещал Боунсу воспользоваться кожным регенератором, да все откладывал, опасаясь, что своим вмешательством в итоге вынесет себе приговор.       Что сходит с ума, что справиться не в силах, что космос не привлекает его больше так, как раньше. Что единственный, рядом с кем был его дом, усыпан землей Нового Вулкана и не вернется уже никогда.       Джим оперся руками о раковину, прямо взглянул через зеркало на собственные синяки под глазами, на сами глаза, впервые в жизни не сверкающие этим раздражающе-ярким оттенком синего, на волосы, смешанные с сединой, на морщины, рассекающие кожу, на потрескавшиеся губы и легкую щетину, которую ему пора бы уже убрать. Только руки все трясутся, а доверять себе в том, что лезвие случайно не соскользнет, задев сонную артерию, он не мог. Просить Боунса? Или Скотти? Ухура может помочь, но им всем нелегко, и взваливать на других заботу о самом себе скорее признак эгоиста, чем хорошего капитана. Он справится с этим, надо только настроиться себя не калечить.       У репликатора кружки белая и черная, а у Джима так и не поднялась рука убрать одну в шкаф. Запереть на замок, как он запер чувства, сочащиеся через щели гноем, отравляющие сознание и заставляющие порой видеть то, чего нет. Шахматная доска все там же, укрытая пылью, как покрывалом, фигуры стоят так, будто они остановили игру на мгновение, обещая вернуться, как только разберутся с еще одним чп. Он набрал в репликаторе кофе, выпил залпом и проглотил любезно доставленный тут же бутерброд. Сжал зубы, ополаскивая белую кружку, поставил рядом к черной. В черной уже давно нет листьев мао фэна, а следы от бесцветной помады, лежащей среди упакованных коробок в самом углу шкафа, исчезли слишком быстро.       Сборы занимают слишком мало времени, и он предпочел бы не вспоминать, почему раньше едва не опаздывал на альфа-смену. Он на мгновение сжал черную королеву в руке и поставил на место, стремительно выметаясь из собственной каюты, запирая ту на замок, как запирал двери к эмоциям каждое утро.       Он прислонился лбом к двери, прикрыл глаза, выдохнул и напомнил об ответственности за людей, что продолжали верить ему, в него, продолжали трудиться под его командованием, убежденные, что однажды все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — обещает ему он, проводит по лицу прохладными ладонями и нежно целует, забирает эту ноющую боль хоть ненадолго из его души. И Джим почему-то верит.

      Ему бы не хотелось жить только во снах, но иначе не выходит, как ни старайся. Он живет от ночи до ночи эти полгода и не видит смысла что-то менять. Боунс вроде пытался вывести на чистую воду, и Ухура просила не убивать себя, а он даже согласился и обещал попытаться; только как объяснить им, что уже не ради кого даже пытаться, Джим не знал. Пока не знал. Рано или поздно у него выйдет привести доводы в пользу того, чтобы его наконец все оставили в покое. Нужно просто подождать.       На мостике тихо, и Джим постарался приветствовать всех улыбкой, подозревая, что демонстрировал лишь жалкую пародию на прежнюю радость. Ему порой становилось невыносимо стыдно перед Энтерпрайз, перед единственной леди, способной стерпеть его поганый характер и остаться рядом. Перед единственной женщиной, которую он мог когда-либо полюбить. Энтерпрайз заслуживала, чтобы ее лелеяли и оберегали, любили всем сердцем и радовались каждому дню, проведенному в ее стенах. Энтерпрайз заслуживала лучшего капитана, а не ту полубезумную тень человека, не способного смириться с тем, что в этот раз судьба отказалась ему помочь.       Взгляд метнулся к научной станции и не задержался надолго. Белоснежные волосы не были теми черными, а округлые уши не могли заменить заостренные. Пол тоже был иным, и Джиму не стоило испытывать такого облегчения. Рэнд была хорошим первым офицером, прилежным, способным, она могла стать неплохим капитаном в недалеком будущем, и Джим был рад ее учить. Если он еще мог испытывать радость.       Джим кивнул обернувшимся на него офицерам, запросил отчет и постарался вникнуть в работу как можно скорее. Космос и Энтерпрайз оставались единственным, что у него пока не отняли, и Джим не собирался никому давать даже повода думать, будто он не сможет завершить оставшиеся полгода миссии достойно. Он делал вид, что не замечает пристального взгляда Ухуры, не видит, как обеспокоенно хмурится Рэнд и перешептываются Паша и Хикару, как спустя несколько часов их навещает Боунс, мимолетно вкалывая в Джима гиппо с витаминами и как весь мостик каждую новую смену с содроганием ожидает затянувшегося взрыва.       Но взрыва не будет. Для взрыва нужны яркие эмоции, а не зияющая пустота, нужны ярость и гнев, слишком яркая боль, разбитое сердце, а не та ноющая, разлагающаяся субстанция, которая зачем-то продолжала биться в его груди. Он мечтал ее вырвать, заменить на искусственное, только бы прекратило нестерпимо ныть. Быть может, тогда бы притупился и остаток чувств, слишком слабый, чтобы в самом деле обращать на него внимание.

— Мне кажется, я схожу с ума, Боунс. — Джимбо… — Куда ни пойду, всюду вижу его. Если так продолжится, мне придется оставить Энтерпрайз. — Ты же знаешь, он бы этого не хотел. — А я бы не хотел, чтобы он погибал, Боунс.

      Он вновь в своей каюте, в футболке с «Led Zeppelin» размышлял, включить ли ему Битлз или Пресли, тихо кружась по периметру, когда запах горелого дерева заполнил пространство. Он едва не задохнулся, споткнулся несколько раз, пока бежал, остановившись лишь у шахмат и оплавленной черной королевы с покосившейся золотой короной. Он не мог стоять, осев на пол с фигурой в руках, смотрел, пока не заболели глаза, и едва не задохнулся снова, осознав, что, быть может, его сумасшествие сумасшествием и не было. Ему бы прилечь да поспать часок-другой, связаться с той стороной, пусть даже его сны — лишь плод его воображения.       У него уже давно не было никого, кому он мог бы доверять так же сильно, как тому, кто играл за черных. Он подозревал, что скажут в ответ, что произойдет и что исчезнет, но ему нужно было знать.       Где искать, куда идти, что поставить на кон. Ему нужно было знать, что за надежду — эту недобитую птицу в глубоко грязной клетке его подсознания — ему воздастся.       — Прошу, — сказал он, стоило жару солнца обжечь его лицо. — Скажи, как найти тебя. Спок, пожалуйста.       — Джим, — глаза у Спока грустны, бездонны и полны все тех же невысказанных чувств, когда-то разделенных на двоих, как судьбы, сплетенные навсегда. — Ты можешь не найти то, что так отчаянно ищешь.       — Откуда ты знаешь, — их пальцы переплетены, сжаты до побеления, и Джим снова радовался, что не чувствует боли. — Куда ты, туда и я. Это ведь Генезис? Там ты остался? Я вернусь за тобой, обещаю.       — Вам нельзя сбиваться с курса, — напомнил Спок, слишком правильный и логичный даже в его подсознании. — Это не стоит твоей карьеры.       — Ты, Спок, — Джим позволил себе отпустить прохладную ладонь, провел пальцами по щеке, обнял за шею, уткнувшись носом в плечо, продолжил глухо. — Ты стоишь всего. Прости, что так долго сомневался.       — Джим, — его виска коснулись сухие губы. — Не делай того, о чем пожалеешь.       Он растворился раньше, ушедший с джимовым банальным «я люблю тебя», а Джим очнулся у себя в каюте, спросонья не понимая, где тот, кто должен лежать на второй половине кровати. Проснулся впервые с надеждой, впервые улыбнулся, впервые без трясущихся рук побрил жесткую щетину и обвел мостик сияющим взглядом. Сел в кресло капитана, мягко огладив подлокотники, мысленно моля свою леди простить его.       Впервые проснулся с целью, оправдывающей саму жизнь, поставленную на кон.       — Сулу, — сказал Джим, криво улыбнувшись обернувшемуся пилоту. — Курс на Новый Вулкан, у нас есть не законченные дела.       — Дела, капитан? — спросила Ухура, стискивая алую юбку в кулаках. Джим посмотрел ей прямо в глаза, позволяя прочесть ту отчаянную надежду, что его прыжок веры окажется не напрасным.       — Важные дела.       Ухура, поджав губы и едва качнув головой, отвернулась к станции. Джим был благодарен, что она оставила нотации Боунсу — двух заходов подряд Джим бы не выпертел. Хотя кого он обманывает? Ради Спока он пошел бы и на худшее, только бы тот оставался жив. Большего Джиму не надо.

***

      Он смотрит на открывшего глаза Спока, улыбается слишком широко и едва сдерживается, чтобы обнять крепко и не отпускать от себя никогда. Его звание коммодора больше не действительно и только прошлые заслуги не дали Адмиралтейству забрать корабль и экипаж, но Джим не думает об этом. Он продолжает смотреть на Спока, садящегося на кровати, слишком бледного даже для себя самого, и старается подавить волнение, спрятать трясущиеся руки. Сарек не-улыбается сыну, выходит из палаты и на мгновение во взгляде, обращенном на Джима, мелькает боль. Джим успокаивает в мгновение напрягшиеся мышцы и вопросительно вскидывает бровь. Сарек подходит ближе, сжимает джимово плечо и чуть хмурится.       — Сожалею, но будет лучше, если ты не будешь пока беспокоить Спока. Для твоей же безопасности.       — Но, — Джим сглатывает. — Сэр, слушайте, я слишком долго… его не было слишком долго. Я просто поздороваюсь.       — Мне не нравится это, Джим, — тем не менее, Сарек отступает, и Джим на не гнущихся ногах входит внутрь, останавливаясь на пороге, улыбаясь неловко, не имея понятия, что делать теперь, когда тот, за чью жизнь он боролся все это время, жив и относительно здоров. Кажется, в романтических земных фильмах прямо сейчас они должны наброситься друг на друга и зацеловаться до смерти, расплакаться и заверить друг друга в чистой любви.       — Спок, — выдыхает Джим, подходя к кровати и убирая руки за спину. Спок странно хмурится.       — Прошу прощения, — говорит он. — Мы были знакомы?       Но они не в романтических земных фильмах. И те слова, что Спок говорил ему во сне, — лишь слова. Джиму стоит забыть о них, запереть на семь замков, как он делал это все те долгие полгода и будет делать всю оставшуюся жизнь.       — Да, Спок, я, — запинается Джим, сжимает крепко кулаки за спиной. — Твой друг, Джим. Рад, что с тобой все хорошо.       — Спасибо, Джим, — кивает Спок, и Джим неловко прощается, заставляя себя не сбегать позорно из палаты, не нестись в пустыню, теряясь в песках Нового Вулкана.       Он ведь хотел, чтобы Спок был жив. Ему ведь этого должно было оказаться достаточно.       Джим подавляет истеричный смешок, распирающий грудную клетку. Ему определенно стоит быть конкретней в своих желаниях, у вселенной ведь тоже есть чувство юмора. И кто сказал, что смертные его когда-нибудь поймут?