Путь к себе

— Ванцзи? Лань Сичэнь пришел вечером после ужина. Он выглядел обеспокоенным, игла вины кольнула Лань Ванцзи на секунду. На большее не хватило. — Брат. Лань Ванцзи сидел ровно, точно как обычно. Лишь на секунду покачнулся — Тяжесть почти победила. Но и этой заминки хватило. Осмотрев его, Лань Хуань покачал головой, тревожно нахмурившись. — Давно? Лань Ванцзи опустил взгляд. — После того, как был у Вэй Ина. — Понятно, — вздохнул Лань Сичэнь. — Так. Я сыграю тебе. Лекарства потом отошлю. Завтра и послезавтра не выходи из цзинши. Дядю я предупрежу. Спи столько, сколько потребуется. Просто доверься мне. Спокойный голос брата убаюкивал. Его забота, тихая и умелая, будто обняла душу, и в этих братских объятиях Лань Ванцзи почувствовал безопасность и тепло. Брат заиграл. А ведь в детстве они часто играли дуэтом. Маме. Иногда папе. Дяде только сдавали как выученный урок. Он подумал о гуцине. Ему не хотелось его вытаскивать, чинить, настраивать, объяснять учителям, почему на его драгоценном инструменте появилась трещина. Всё так… сложно. Если Вэй Ин с этим жил, то… Как у него хватало сил улыбаться и творить глупости? Лань Ванцзи с радостью бы сотворил любую глупость, если бы только смог радоваться. Были ли все забавы Вэй Ина способом бегства от этой пустоты и усталости? Мелодия постепенно приводила душу в порядок. Вспыхнула лёгкая тревога, Лань Ванцзи на минуту почувствовал голод, спина, оказывается, болела, а он и не понимал, сидел в одной позе днями. Наконец, он зевнул. Впервые за это время сон обнял его приятной сладкой негой, а не просто сбил с ног усталостью. — Отдыхай, — произнес брат. *** А с чего всё началось? После того, как он покинул Вэй Ина, Лань Ванцзи хватило самообладания сменить одежду, пойти на занятия, потренироваться, словом, провести привычный день. Вечером он решил пойти в источник, чтобы привести душу в порядок. Там всё и случилось. Там всё и началось. Сначала на него, вместе с водопадной водой, обрушилась грусть, но скоро он устал её ощущать. Потом пришло отвращение. Сильное настолько, что хотелось содрать с себя кожу, отравленную ядом чужой злости. Лань Ванцзи пробыл в источнике пока небо не начало светлеть. Он вышел с расцарапанными руками, грудью и онемевшим телом. Лицо его посинело, а ноги едва шевелились. Лань Ванцзи медленно брел до цзинши, и эти минуты — в абсолютной тишине, под луной, наедине со своими чувствами и бренным телом — казались жуткой пыткой. Пытки разума продолжались каждую ночь, оставляя чувство тяжести или пустоты на весь день. Отвращение ушло, за ним пришла вина. Он лежал с открытыми глазами и думал, думал, думал. Вина отравляла его изнутри. Она не ушла с луной, а задержалась с ним на весь день, как надоевший гость. От неё нельзя скрыться ни в комнате, ни в источнике, ни на занятиях. Будто тонул в чёрных водах. Лань Ванцзи не знал, перед кем он виноват. Перед братом ли, потому что он пошёл к больному, хотя Лань Сичэнь советовал этого не делать? Перед Вэй Усянем, чей покой он потревожил? Перед собой, нарушившим заветы? День было пережить проще. Был распорядок дня — завтрак, медитация, занятия, обед, тренировка, дополнительные занятия, ужин, немного свободного времени, отбой. Ночью он ложился. Следуя тому же распорядку, он обязан был спать или, согласно правилам, хотя бы держать свое тело в пределах кровати. Пока получалось только второе. Смазанный сон-терзание приходил только после ухода луны. А потом в его жизни появилась Тяжесть. *** Перед сном Лань Ванцзи обрабатывал свои раны. Иногда ему мерещились застрявшие под ногтями кусочки красного мяса. Он и не знал, что его ногти такие острые. Потом, как и полагается, он пытается уснуть, хотя в последний месяц у него едва получается наскрести хотя бы три часа сна. Второй нефрит вновь закрыл глаза, пытаясь уснуть. Мысли бешеными призраками скакали в его голове. Он пытался выровнять дыхание, но сон не приходил. Лань Чжань знал, что уснуть не получится. Но тело привыкло к режиму, оно не встанет и не оставит ничтожную попытку уснуть, пока не найдется для того важная причина. Он сам себя так выдрессировал. Смутное видение на грани сна и галлюцинации отвлекло его слабеющий разум. Он коленопреклоненный. Под ногами снег. Перед глазами дверь, выжженная в глазах. Он знает каждую черточку на ней. Он чувствует запах горечавок, хотя сейчас они и не цветут. Слишком сильно он к нему привык. До отбоя ещё три часа. — Почему ты опять здесь сидишь? — хмурится Лань Цижэнь. — Пришло время, дядя, — отвечает он. — Я ведь говорил, что больше нет смысла приходить. — Вы говорили, дядя, — с некоторой запинкой сказал Лань Ванцзи. Немного помолчав, Лань Цижэнь продолжил. — Она тебе три месяца не открывала. Что должно было измениться? — Я стал лучшим учеником. Меня похвалил отец. — Это ничего не изменит, — а после добавил странным голосом, который Лань Ванцзи слышал от него единственный раз. — Да пойми же ты, что она тебя оставила! Забудь о ней! Лань Ванцзи не ответил. Что он мог сказать? Он продолжал упрямо смотреть на дверь. Для него не секрет, что дядя плохо относится к маме, пусть он и старается о ней не говорить. Но ему так хочется увидеть её, чтоб она расчесала ему волосы и заплела те глупые хвостики, или поддразнила за слишком аккуратный почерк, или… — Как знаешь, — холодно произнес дядя и ушел. Он открыл глаза. От смутного видения стало тяжело дышать. Лань Ванцзи словно почувствовал холод, обнимающий его ноги в то время, когда он приходил к дому. Лань Ванцзи подружился с холодом. Холод коснулся его лица, заморозив на нем одно выражение сосредоточенного ожидания и ледяной красоты. Коснулся сердца, заморозив и разбив в нём что-то безвозвратно. Коснулся души, сделав её крепче морозов на вершинах самых высоких гор. Однажды Лань Сичэнь сел рядом. Он был чрезвычайно измотан, пусть его идеальное лицо и отработанная улыбка легко обманывали окружающих. Его улыбка — одно большое нарушение правил. Уж Лань Ванцзи-то, сделавший из правил позвоночник для своей души, знал это лучше всех. — Она умерла, — выдал Лань Сичэнь, уставившись в дверь. Лань Ванцзи уже догадался. Раньше его не пускали к матери, только если у него были какие-то неудачи в учебе, которые, впрочем, были крайне редки. Но мама практически не спрашивала, как он учится. Быть примерным учеником важно для всех тех, кто держит его вдали от матери, но не для неё. Лань Ванцзи про себя знал, что им в плане учебы и добродетельности довольны, и если она его не пускает, то оставался только один вариант. Но грудь сдавило. Он не шевельнулся, не дрогнул лицом. Стало тяжело. Он ведь понял уже давно, но почему-то услышав очевидное, стало так плохо. Лань Ванцзи хотел спросить, но правила сжали губы раньше. Нельзя говорить за спиной. — Они хотели, чтобы мы разочаровались в ней раньше, чем поняли бы в чем дело. Но я видел, как выносят тело. Брат его понимал. Брат нарушил правило ради него, но сил упрекнуть его Лань Ванцзи не нашёл. Он открыл глаза. Реальность хуже сна, сон хуже реальности. Лань Ванцзи бегал по кругу, оказываясь в ловушках двух миров. До рассвета оставалось три часа. Грудь сдавила и так и не отпустила Тяжесть. *** Простое умывание отняло у него столько сил, будто он всю ночь простоял на руках. Поначалу мысль, что однажды дышать станет так же тяжело, пугала, но чем больше он думал, тем сильнее выцветал страх, как старые чернила. После дня занятий, Не Хуайсан сел на крыльцо, поедая изюм. Лань Ванцзи поглядел на выжатую досуха уродливую виноградину и почувствовал с ней странное родство душ. Тогда-то до него и дошло четкое осознание. С ним что-то не так. Стало тяжело не только засыпать, но и делать всё остальное. Почему-то в голове были только плохие мысли. Когда становилось совсем невыносимо — Лань Чжань приходил смотреть на рассвет. Или закат. Или на сандаловые деревья, услаждавшие взор зеленой листвой, нос легким древесным ароматом, а душу — маленькими ушастыми комочками, расплодившимся под мощными корнями. Красота может спасти. Но теперь же, Лань Ванцзи видел только тусклое солнце. Всё опустело. Только Тяжесть становилась всё сильнее. «А, вот почему», — подумал он, всматриваясь в черные ветки и зеленые листья. Он подумал об отце, что просиживает в цзинши днями. О матери, что покончила с собой. Поиски ответа закончились. — «Я понял». Какой бы чёрный яд Вэй Ин ни влил в его уста, но теперь Лань Ванцзи всё понял. Он прочувствовал то самое страдание. Оно поразило его подобно плесени, душило, вгоняло в вены плавленое железо, отчего всё тело потяжелело — ни рукой шевельнуть, ни плечи расправить, ни мысли далеко не улететь. Такое невыносимое и неизбежное. Внезапное, как дар или проклятие. Такое же необъяснимое, беспощадное, ничем не заслуженное. Если от него и можно сбежать только на ту сторону, то что же… *** Ночь превращала его цзинши в комнату мысленных пыток. Вдоволь потерзав его воспоминаниями о матери, вина стала давить на вторую больную мозоль. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи вслух. Вместе с именем пришло сожаление. Вэй Усянь бы ему не навредил, пусть временами его проделки вредили второму нефриту, но Вэй Ин открыл ему другую, странную сторону мира. Он показал, что в жизни может быть не только как в ордене — чопорно и сдержанно, но и весело, свободно, интересно. Вэй Ин был точно лёгкий и свежий ветер, залетевший в стылую комнату, и Лань Ванцзи, завороженный сладостью воздуха, бездумно последовал за ним. И, потеряв почву под ногами, упал. Впрочем, сожаление быстро испарилось, оставив пустоту. Он всё сломал. И для себя, и для Вэй Ина. Лань Ванцзи сам виноват. Как и его отец. Захотел поймать и запереть вольную птицу — так страдай же от исклеванных в кровь рук. Лань Ванцзи следует извиниться. Но сердце заныло. Под глазами вспыхнули образы. Непотребные, пугающие, притягательные и отвратительные одновременно… Он встряхнул головой и пришел в себя. В груди во всю мощь развернулась Тяжесть. Он что-то потерял, и тоска по этому утерянному была такой острой, будто кинжал застрял между ребрами. Второй нефрит вспомнил, как встретил у комнаты Вэй Ина брата, Цзян Чэна и одного из Сюэ. Честно говоря, он почти не понял, что произошло. Были какие-то талисманы, непонятные взгляды, опять секреты и лабиринты сознания. Он понял, что Вэй Усянь резал вены и плакал. А ещё он изобретал вещи восхищающие брата. Вэй Ин превратился в таинственный пазл, разбитую мозаику, которая казалась простой, но собрать её не получалось. Лань Ванцзи смотрел на каждый кусочек по отдельности и не понимал, какая картина должна была сложиться. Кого он пустил себе в душу? Кто же такой Вэй Ин? Как его понять? Как его вытравить? Он так устал. *** В третью ночь он разрешил себе встать. Его душу странно лихорадило. Ноги его понесли к столу. «В этом состоянии», — подумал Лань Ванцзи. — «Он и пошел в музыкальный дом». Он достал бумагу. Яркого света луны хватало, чтобы видеть. Рисование мира начинается с разбора на фигуры. Весь мир укладывался в фигуры. Мир укладывается в правила. Птенец — это два круга — голова и туловище, и три треугольника — два крыла и клюв. Душа укладывается в запрет лгать и обсуждать людей за спиной. Строгие фигуры — черные на белом. Чтобы отличать добро от зла, праведное от порочного. Всё просто. А потом он идет к самому нижнему ящику в шкафу в комоде. Достает припрятанные акварельные краски. Как и положено воспитанному юноше, он знает основы живописи и может рисовать. Половиной разума он осознает что то, что он собирается сделать к живописи не имеет никакого отношения. Лань Ванцзи смотрит на чернильные и ровные фигуры. Аккуратно раскрашивает. Треугольник — красный. Самый острый, опасный. Овал черный, непростительный, так изгибается в воздухе дисциплинарный кнут. Круг — голубой, потому что самый праведный, правильный, правдивый. Косое поле — серая неравномерность и несправедливость бытия. Он раскрашивает свободное пространство и другие фигуры. Мазки точные и ровные, цвета яркие и однородные. Лань Ванцзи заканчивает и смотрит на получившееся. Сосредоточие четкости, строгости и правильности. Симметрия, яркость линий, простота. А потом он разбавляет в чистой воде чернила, немного красного и обливает рисунок. Кое-где границы смазываются, где-то цвета перемешались, создав какой-то непотребный цвет. Неясность, сомнения в здравом смысле художника, потерянный смысл границ у фигур, чьи цвета давно перетекли за их пределы. Лань Ванцзи поднимает рисунок, не обращая внимания на цветные капли, падающие на стол. «Это я», — искра странной радости вспыхнула и погасла в его душе. Он подставил рисунок сушиться под холодный свет луны. И он был рад, что за окном луна. Это рисункам Вэй Ина полагается греться под солнцем. Ему же — только луна. Со странным чувством удовлетворения, Лань Ванцзи ложится и, впервые за долгое время, спит без сновидений. «Мазня», — думает он утром и его уши загораются от стыда. Плод его ночного вдохновения, так радовавший ночью, обернулся кошмаром при свете дня. В его рисунке была какая-то симметрия, даже как будто что-то складывалось. Это отдаленно похоже на размытый орнамент. При взгляде на него почему-то становилось очень тревожно. «Вздор», — думает он. На мгновение руки, готовые порвать бумагу, замирают. А потом он прячет рисунок туда, где прячет все записки и рисунки Вэй Ина, краски и деревянную шпильку матери, которую нашел на её крыльце после её смерти. *** Шли занятия. Тяжесть не оставила его, но в голове… Лань Ванцзи рассеянно рассматривает листы, усыпанные его иероглифами. Его рука не дрогнула. Почерк был всё такой же ровный. Наверное, в его записях даже был смысл, но Лань Ванцзи его не улавливал. Впервые в жизни он осознал, что может выполнять свою работу с совершенно пустой головой. Тело двигалось правильно, выверенно, не требуя его команд. Лань Цижэнь хвалит его. Второй нефрит озирается. Он в классе. Он на очередном уроке. Он что-то сделал и сделал хорошо, пусть и понятия не имеет что. Тело двигается, но он… так устал. А ведь день так далек от завершения. На него смотрят приглашенные адепты. Вежливо, без особого интереса, никто и не ждал, что второй нефрит будет не идеален. — Это очень хорошее сочинение, Лань Ванцзи. — Благодарю, — тело само склонилось в поклоне, слова сами сорвались с губ, спина сама выпрямилась, ноги приняли подобающую позу. Лань Ванцзи осознал себя заведённой куклой. Он был точно механизм, только вместо винтиков — бесконечные правила, традиции, ритуалы вежливости. Когда-то он их изучал, отрабатывал, вводил в свою жизнь под чутким руководством дяди, он чувствовал к ним уважение, искренне старался быть идеальным, чтобы только попасть к матери. Но в итоге к матери его привело нарушение правил. Он её понял. Тяжесть влилась в его уста, опустошила голову, привела в смятение сердце, смазала карту будней. За общим ужином второй нефрит ничего не поел — разве что удалось залить в глотку чай. Практически сразу же он ушёл. Одному лучше. Усталость наваливалась такая, что ему едва удавалось открыть рот. Казалось, что-то сжимает челюсти, руки бессильно опускаются. Корни усталости стягивали его ноги, тянули к земле туда, где отдых, покой и мать. *** Прошло пару дней с визита брата прежде, чем к Лань Ванцзи вернулась прежняя чувствительность. Тяжесть неохотно отступала. Вернулся вкус к еде. Впервые за недолгое время душевной болезни он проснулся не разбитым, и живописный вид изумрудной листвы за окном вновь заставил его сердце затрепетать от красоты. Самое яркое чувство из вновь пришедших — отвращение к своей комнате. Столько недостойных и слабых мыслей витало в голове по ночам в этих четырех стенах. Прогулка порадовала свежим дыханием ветра, а медитация успокоила сердце. В жизни Лань Ванцзи больше не поверит, что он бесчувственный, как нефрит. Не после этих совершенно пустых дней. Ему повезло, что болезнь отступила так быстро. Наверняка из-за того, что она не им приобретенная, а случайно подхваченная. Если бы корень этой болезни рос из сознания и прошлого Лань Ванцзи, как у Вэй Ина, то отогнать меланхолию так просто не получилось бы. Полегчало. Он залечил царапины, что получил в источнике, заменил струну на гуцине, стыдливо умолчал о причине поломки Ванцзи. Словом, вернулся в режим, отчего душа его почувствовала умиротворение. Ещё никогда его размеренные будни не казались такими приятными. Не обошлось без осложнений — он пока не засыпал без некоторых лекарств, а если и спал, то видел мать. Ему снились те дни, когда она сажала его на колени и начинала что-то петь или особенно сильно дразнить его. Тогда её голос казался странным, неровным, срывающимся. И Лань Ванцзи внезапно осознал, что мать сажала его так, чтобы он не видел её лица. Слабость и усталость сменились странной активностью, подчас перераставшие в возбуждение. Занывшие мышцы требовали работы. Лань Ванцзи, впрочем, стремился держать себя в рамках своих обычных будней, надеясь, что вскоре вернется в норму. Иногда перед глазами сам по себе возникал образ матери. Накладывалось пережитое. Тогда нарушалась идеальная траектория меча, становилось тяжело дышать, и глаза начинало щипать. Ему было так… совестно. Он точно про себя знал, что ничего не мог сделать с её заточением и болью. Но такие мысли совсем не помогали. *** Одной бессонной ночью он навестил Лань Сичэня в его кабинете. Ему пора принести извинения Вэй Ину, но перед этим разумно было бы поговорить с братом, чтобы не натворить дел. В лечебницу, к счастью, можно приходить в любое время суток, несмотря на отбой. Пусть и с некоторыми оговорками. Лань Сичэнь заваривал чай и, судя по запаху, это был его особый чай с хмелем. Единственный, выведенный упорными опытным путем, что способен работать так, как работает алкоголь на людей, а не как алкоголь на Ланей. Чай, насколько слышал Лань Ванцзи, расслаблял и помогал уснуть. Иногда и у брата бывали непростые дни, и Лань Ванцзи научился относиться к этому с пониманием. Лань Сичэнь выпил пиалу. — Здравствуй, брат, присаживайся. Рад тебя видеть, — он показал рукой сесть напротив. — У меня ещё остался жасминовый чай. Можешь налить его. Этот не советую — он не подойдёт к твоим лекарствам. — Что случилось? Брат едва поморщился. — Сегодня поступили висельник, двое изнасилованных, и пришло письмо, что Су Цзы умер. Лань Ванцзи на секунду пожалел, что ему нельзя чай брата. Су Цзы был первым, кому Лань Ванцзи играл «Покой», такое не забывается. — Несчастный случай на охоте. Это точно. Он не сам, не беспокойся, ты не виноват. Он прожил хорошую жизнь, — отозвался брат. И Лань Ванцзи в очередной раз подивился его способности вовремя говорить нужные слова. — Вижу, ты уже пришел в себя. Рассказывай. Лань Ванцзи посмотрел на брата и покачал головой. — Ох, ты беспокоишься за меня? Не стоит, — улыбнулся глава лечебницы. — Я всегда готов оказать тебе поддержку, ты же знаешь. Но Лань Ванцзи покачал головой ещё раз. Умом он понимал, как складывалась ситуация. Он подошёл к Вэй Ину, залез в голову против его воли, Вэй Ин разозлился и отреагировал, как мог. Это закономерно. Логично. Если на тебя нападают, то ты защищаешься и атакуешь. После душевная болезнь, в качестве побочного эффекта, поразила второго нефрита, и если бы не своевременная помощь брата, то она поглотила бы его душу. Похоже, это последствие сочиненной песни и нестабильного ядра Вэй Ина. Ещё мать… Но Лань Ванцзи не готов пока говорить о ней. Лань Ванцзи осознавал свою вину. Вэй Ин был неразумен, а Лань Чжань не выполнил свои обязанности. Он совершил ошибку. Как извиниться? Но увидев уставшего брата, ему не хотелось его волновать. Лань Ванцзи достаточно навредил людям. — Брат, не молчи, — протянул Лань Хуань. — Если ты боишься, что утомишь меня, то напрасно. Ты мне в радость. Я железный. Каменный. Или лучше сказать нефритовый? Я всё выдержу. Только поделись со мной своими горестями, пожалуйста. Лань Ванцзи поднял взгляд. Брат улыбался, приглашая к беседе. — Алмазный, — тихо отозвался он. Лань Хуань удивленно моргнул и наклонил голову. — Самый крепкий и красивый — как алмаз. У него вытянулось лицо, а после он расцвел в улыбке. — Право слово, вот ты молчишь-молчишь, а потом как скажешь и в самое сердце, — Лань Сичэнь усмехнулся. — Хорошо. Давай начнем с начала. Ты пришёл к Вэй Усяню? — Мгм. — И… ты поступил, как полагается. Ты сыграл «покой»? — Мгм. — И он пришел в сознание. —… Лань Сичэнь прищурился задумавшись. — Значит, ты что-то сделал перед его пробуждением? — Мгм. Лань Сичэнь задумался, постучав пальцами по столу. — Нет, не догадаюсь. Прости, но придётся на этот раз тебе рассказать всё самому. Он поднялся. Странная порывистость появилась в его движениях. Лань Ванцзи удивленно посмотрел на него. — Брат? — Для этого нужно выслушать все стороны! Тогда мы все помиримся и будем жить в мире! — Брат? — Что же ты сидишь, Ванцзи?! Мы идём к господину Вэю! — Лань Сичэнь хлопнул в ладоши, и второй нефрит заметил, как горят его уши. — Он хотел сказать тебе кое-что, но всё случай не выпадал. Глава лечебницы посмотрел в окно. Сиял полумесяц. Час поздней крысы. — Да, самое время. «Похоже, на этот раз он ошибся и добавил лишний грамм хмеля», — подумал Лань Ванцзи, когда брат потянул его за запястье и повел к окну. Они быстрым шагом пошли в сторону лечебницы для душевнобольных. Лань Сичэнь порывался достать меч, но второй нефрит помешал ему и, в конце концов, нацепил меч на себя. Все же летать разрешалось только в крайних случаях. — Как ты суров, брат, — глава лечебницы печально улыбнулся, и невольно Лань Ванцзи почувствовал вину. Они остановились у забора под окнами лечебницы. Лань Сичэнь просто стоял, миролюбиво улыбаясь. — Брат? — Тише. Подожди. Я видел его взгляд сегодня. Узнаю из тысячи. Уверен, он точно задумал сбежать. И спрашивать не надо про кого он говорил. С тревогой Лань Ванцзи вслушивался в ночную тишину. Через какое-то время встрепенувшийся брат улыбнулся: — Смотри и учись, — с весёлым азартом сказал Лань Сичэнь и прыгнул на забор. Второй нефрит направился за ним. Тогда-то он и заметил что-то чёрное, выпавшее из окна. Глава лечебницы плавно опустился на землю, удерживая человека в руках. Скудного света месяца хватало, чтобы увидеть изумленное лицо, и блеснувший хвост чёрных волос. Лань Ванцзи замешкался и при падении едва не приземлился на щиколотку. — Что же вы гуляете по ночам, господин Вэй? — весело начал отчитывать Лань Сичэнь. — Вам прекрасно известно, что ваше ядро слишком нестабильно, чтобы помочь правильно приземлиться, да ещё и со второго этажа. И восстановиться не поможет. Отчего вы так безразличны к трудам лекарей? Чем Лань Су заслужил вашей немилости? — А? Да как вы здесь оказались?! — удивленно воскликнул Вэй Ин. Голос его проехался лезвием неясных, но сильных чувств. Самое сильное — тревога. Вэй Ин вызвал запоздалый страх, сердце застучало в ушах, и второй нефрит невольно отступил в темноту забора. — Господин Лань, вы точно назойливый поклонник! Вечер, луна, и вы под моими окнами, — он усмехнулся, — уж не собрались ли вы мне исполнить серенаду в этот дивный час? Поначалу удивленный Вэй Усянь, мгновенно стал весёлым и бесстыжим, как будто то, что глава лечебницы держит его на руках нисколько его не смущает. В голосе, тем не менее, слышалось раздражение, как если бы он не шутить хотел, а оттолкнуть. — В столь дивный час, — невозмутимо продолжал улыбаться Лань Сичэнь. — Я привел вам предмет ваших чаяний и сожалений. Вэй Ин вновь удивленно заморгал, а после оглянулся и вздрогнул, увидев Лань Ванцзи. Повисла неловкая тишина. Невольно второй нефрит отвёл взгляд, ладони вспотели. Вся эта ситуация, Вэй Усянь со своим блестящим взглядом, свет луны… Это было… Слишком неожиданно. Он ждал, что брат подготовит их обоих к этой встрече, а не столкнет лбами! — Ох, Лань Чжань, — его имя, переполненное сожалением, удивлением и чем-то… Лань Ванцзи не понимал, поджал губы, замер с желанием позорно убежать тотчас. — Как всегда невозмутим, — печально усмехнулся Вэй Ин. Сверкнула в сердце искрой досада и радость. С одной стороны, хорошо, что лицо не выражало ни трети того, что он чувствует. С другой, ему казалось, что это усложнит разговор. Он решился поднять взгляд. Вэй Усянь смотрел с искренним сожалением, луна высвечивала лицо и, понемногу, страх внутри Лань Ванцзи утихал. Он прерывисто выдохнул. Не так страшен Вэй Ин, как его рисует сознание. — Ой, что же это я с упрёков начал! — вздрогнул Вэй Усянь и слез с рук первого нефрита. — Извини, Лань Чжань! Тогда я совсем не хотел делить с тобой ложе! Лицо Лань Сичэня вытянулось. — О, — только и сказал он. …собственно, на что Лань Чжань надеялся? Душа вспыхнула от досады. Уши загорелись. Коротко выдохнув, Лань Ванцзи развернулся и стремительно понесся к выходу. — Ой! Лань Чжань, стой-стой! Прости меня! Я сейчас мелю чушь, ты ведь знаешь про болезнь! Милосердие, молодой господин Лань, проявите милосердие! «Вздор! Какой же всё это вздор!» — он убегал и сам не знал отчего. То ли от бесстыдства происходящего, то ли от того, что его чувства, опасения, сжирающую пустоту свели до банального страха, что с ним кто-то «хотел разделить ложе». Столько всего перемешалось в голове и за ребрами. — Подожди! На что ты обиделся? Ты… Думаешь, я это сказал, потому что ты некрасивый? Ты красивый! Люди будут драться за право оказаться в твоём ложе! Все заклинательницы мира! Ну, кроме шицзе, — тише добавил он. — И, если хочешь, заклинатели! — через несколько мгновений молчания и бега, он добавил. — Нет-нет, никаких заклинателей, конечно же! Благородный второй нефрит только для таких же благородных заклинательниц! Так они оказались в зарослях сада. Ворота были всё ближе, а Лань Ванцзи плотно сжал челюсти, сожалея, что у него аж два меча, а он не может улететь ни на одном из них. — А вообще, это ты виноват! — воскликнул с ноткой обиды Вэй Ин. Лань Ванцзи замер, мгновенно почувствовав сожаление. Ведь в самом деле, во всей ситуации он виноват. — Я вообще не это хотел сказать! Но ты начал убегать, и я стал говорить всё, что на ум придет только бы остановить тебя! Будь ко мне снисходительнее, пожалуйста, я не мыслю так же быстро, как прежде! Тон его переменился, и Лань Ванцзи обернулся. Вэй Ин, помятый после сна и бега, смотрел виновато. — Послушай! — начал он. — Мне очень жаль, что ты испытал такое из-за меня. Хотя я себя не контролировал, я сожалею, что ты пострадал. Правда, прости. Я знаю, как это неприятно, когда к тебе прикасаются, а ты… ничего не можешь сделать. И это ужасно. Ты не заслуживал такого страдания. Но, право слово, лезть ко мне в голову, тебе не стоило. Как бы ты ни хотел мне помочь — это лишнее. Он шумно выдохнул и посмотрел на него с отблеском решимости, будто готовый принять наказание. Напряжение, оплетшее Лань Ванцзи, понемногу начало отпускать его. Воображение рисовало Вэй Усяня и этот момент куда ужаснее, чем случилось на самом деле. В конечном итоге, не обошлось даже без обычных поддразниваний, будто не дразнить Лань Чжаня для Вэй Ина было невозможно, какой бы серьёзной ни была ситуация. Это, странным образом, успокаивало. Как будто вопреки водным каплям, одна из фигур таки удержала цвет в своих пределах. Лань Ванцзи отвёл взгляд. В какой-то степени, он даже позавидовал Вэй Ину, что мог так открыто высказаться. Он мог и врать, не моргнув глазом, и честностью вывернуть душу. Жаль, что Лань Ванцзи не мог ни того, ни другого. — Ванцзи, он тебя не поймет, если ты будешь говорить мысленно, — раздался голос брата откуда-то из зарослей. — Для начала. Зачем ты полез в его голову? — Да, зачем? — поддакнул Вэй Усянь. Через какое-то время, Лань Чжань отозвался, и поднял виноватый взгляд. — Я не хотел. — Это вышло случайно? — продолжил брат. — Мгм. — Ты… что-то сыграл? — Мгм. — «Сопереживание»? —… — О! Можно я? Можно я? — с энтузиазмом подпрыгнул Вэй Ин. — Это… какая-то песня ордена Гусу Лань? —… — А тишина что значит? — обернулся к кустам Вэй Усянь. — Тишина значит «нет». — Гм, вот значит как. А «да» это?.. — Мгм, — отозвался Лань Сичэнь. — Мгм, — повторил Вэй Усянь, имитируя интонацию, и легко рассмеялся. От этого смеха что-то шевельнулось в душе Лань Ванцзи, плечи его расслабились. — Так. Теперь песня. Если она не из ордена, значит, ты её сочинил? Лань Ванцзи отвернулся, но тихо отозвался: —…Мгм. — О! Неужели для меня? — полушутя спросил Вэй Ин, наклонив голову. Свет луны высветил его озорной взгляд и красивое лицо. Лань Ванцзи опустил взгляд. К ушам прилило столько крови, что казалось, они прямо сейчас отвалятся от тяжести. —…Мгм. Лань Чжань не видел его лица, но Вэй Усянь точно издал какой-то странный звук, от которого сердце подпрыгнуло к горлу. — Тогда понятно, — отозвался Лань Сичэнь. — Песня была посвящена вам, и ваша энергия отозвалась на неё. Таким образом, вы поделились своим воспоминанием с ним. — Ох. Ясно. А затем я разозлился, потому что не мог себя контролировать. Не знал, что так может быть, — покачал головой Вэй Усянь. — Неприятная ситуация. Извини, что обвинил тебя. Лань Ванцзи молчал. — Ванцзи. Он твои мысли не читает, — напомнил брат. — Господин старший Лань, вы его разбаловали. Он же теперь совсем нормально говорить не умеет! — Вижу, — вздохнули кусты. — Извини, — выдавил Лань Ванцзи, — что залез в твою голову. Второй нефрит посмотрел в глаза Вэй Ину. Он будто до конца не высказался, но его намерения на этот раз обрели приемлемую словесную форму. Его поняли. Он это видел по мягкому и радостному взгляду Вэй Ина. — Вот! Совсем не тяжело же! — тот слегка улыбнулся. Ситуация выходила неловкой. Но прав был Вэй Ин — нормально Лань Ванцзи не может. Не с кем было. — Мне жаль, что ты испытал такое из-за меня. Ты не заслуживал такого страдания, — отозвался он, и Вэй Усянь приподнял брови, точно удивился, что его вообще слушали. — Я… принимаю извинения, — он улыбнулся. Но, конечно, это совсем не значит, что всё забыто. Вэй Усянь стоял на месте, не делая попыток подойти. В иные дни, он бы подразнил или даже похлопал по плечу, но он не приближался и не говорил ничего. Словно хотел показать — я тебе больше не наврежу. Видишь? Я не подойду, если не захочешь. Лань Ванцзи выдохнул и кивнул. Напряжение покидало его тело. — Я тебя понял. Спокойной ночи, Вэй Ин. — И я тебя. В кои-то веки! Обязательно отпразднуем этот знаменательный день «Улыбкой Императора»! Когда… Лекарства позволят, конечно же, — хохотнул Вэй Усянь, оборачиваясь к кустам. — Я помню все предписания, не беспокойтесь! И не надо так буравить меня взглядом из-за яблонь. Это жутко. *** Патрульный издалека кивнул братьям Лань, но даже не стал подходить. Да, после отбоя запрещено гулять, но они часто поздно возвращались с лечебницы, так что их даже не спрашивали. — Извини, конечно, что так внезапно отвел тебя к нему. Но если бы мы не пошли сегодня, то извиняться было бы не перед кем. Лань Ванцзи понимающе кивнул. На самом деле, они с Вэй Ином встретились вовремя. Они оба уже знали, что хотели сказать друг другу. Мысль, что Вэй Ин тоже чувствовал себя виноватым, странно согревала. При всей своей разности они чувствовали одно и то же? — И да, это всё, конечно, хорошо разрешилось, — сказал Лань Сичэнь. — Но только я тебе честно скажу, что как брата, я тебя всегда люблю и поддержу, но понимаешь, за что я хочу тебя упрекнуть? Лань Ванцзи кивнул. — Пусть ты и не лекарь, но перед больными ты находишься в положении лекаря. И если я, как глава лечебницы, не советую что-либо делать — ты это не делаешь. Понимаешь? Ты всё ещё один из лучших играющих и без твоей помощи его не спасти, но не отступай от проверенных методов. А если и захочешь что предложить — поговори со мной. В голосе брата, отчасти весёлом, сверкнули стальные нотки. Всё же о своих больных Лань Сичэнь пекся. — Я должен понести наказание, — произнес Лань Ванцзи. — Да какое наказание! Жизнь и так тебя за это наказала, — махнул рукой Лань Сичэнь. — В лечебнице я главный, слышишь? Если утром узнаю, что ты пошел переписывать правила или бьешь себя ферулой, то… Не знаю. Накажу как-нибудь. За неуважение к старшим. Обниму или маньтоу, как в детстве, принесу. Ох… Я так странно себя чувствую. Только не говори, что я случайно добавил лишний грамм? О боги, я же ни о чем не пожалею? Так они и дошли до цзинши. Лань Сичэнь был опорой для многих людей, и следование правилам сохранило ему голову там, где Лань Ванцзи её потерял. Более того, этими правилами он руководствовался, чтобы спасти людей. Но какие-то правила стали причиной поломки Вэй Ина. Что же выходит? Как тогда решать, по каким правилам жить, а какими пренебречь, чтобы не сломаться и не сломать других? Перед Лань Ванцзи лежало множество разбитых осколков, из которых ему придётся собрать для себя новую мораль. Мир продолжал ломаться.