Чёрное худи

Сокджин устало трёт лоб и кидает дорогие очки куда подальше, вероятно, чтобы те разбились и не доставляли ему столько бед. В них он видимо практически все. В первую очередь — груду невыученых конспектов и маленькую стопку того, что он уже успел изучить. Ему нравиться учиться, он всегда был невероятно любознательным и сообразительным, ещё и обожал помогать людям, что в совокупности стало решающим фактором при выборе факультета. Его родители с теплом приняли эту идею и поддерживали его, за что им огромное спасибо. Только вот в такие вечера — одинокие и пустые — он ненавидел свой собственный выбор до кровавых полумесяцев на ладонях. Материала было слишком много, а воспаленный молодостью мозг думал совсем о другом. Друзья теряли его, попросту оборвали тонкие нити многолетней дружбы, это тоже чертовски неприятно, но оставался Хосок. Ладно, он никуда и не девался. Старший Чон отличался маниакальной привязанностью к друзьям и семье, Так что сколько бы его не гони, он останется с тобой навсегда. (Он за это ему благодарен) Дверь в аудиторию размашисто бьётся о стену, от чего штукатурка (древняя, как смерть) осыпается на пол и тут же хрустит под ногами, как неожиданно, Хосока.  — Чувак, ты представить себе не можешь, что случилось! Даже без очков узнать эти расплывчатые жесты руками и громкий голос не составляло труда, Сокджин трёт пульсирующие виски с ещё большей силой.  — Прошу, пусть эта новость не как не связанна с твоими похождениями.  — Ты охренеешь, когда услышишь. Парень плюхается на парту и сметает собой кипу бумаг. Черт.  — Чон Хосок! Собрал все немедленно! Выводить из себя Сокджина не стоит. Хотя бы потому что ему до осеннего зачёта, первого в этом году, всего четыре дня и черт, если он с каким-то бредом пришел и мешает ему скон…  — Я гей! Что? Сокджин тут же забывает про мигрень и отшатывается от тянувшего лыбу Хосока.  — Не смей посигать на мою честь, — сдавленно-хрипло. Будто вправду испугался.  — Не хочешь узнать, как я пришел к таким выводам?  — Не очень. Прошу, дай мне доучить.  — Я увидел его в столовой. Знаешь, он такой блеклый и пустой, что его на расстоянии двух сантиметров увидеть трудно. Я и не замечал. Стоял у автомата с напитками и ждал твою вечно опаздывающую задницу, — выразительно взглянув на нахмуревшегося друга продолжил Хосок, — пока к нему не подошла эта стерва со старшего курса, как ее там, Давон? Сонвон? Не помню. Облила его грязью с головы до ног, а тот будто из глянца сделан, с него эта ее злость капает, как вода. — взгляд Хосока притупился, будто на глаза натянули яркую пленку и он зачарован ее красотой. — Она все набрасывается, а тот молчит, молчит, не дрогнет. Ее это выбесило, похоже. Или испугалась. Знаешь, некоторых людей пугают такие, как он. В нем сила на десяток военных, я это издалека заметил, меня это и привлекло. Стержень в нем скрепился с позвоночником и управляет его телом. Он сам, наверное, этого не понимает. Такие как он поднимаются со дна, когда другие тонут.  — Ты утрируешь, — бросает Сокджин и спихивает друга со стола. Тот возмущённо вскрикивает, но отходит. — И даже если он такой особенный, то почему ты решил в друг поменять ориентацию? Бред. Знаешь, Чон Хосок, иногда я забываю какой ты шибанутый и даже пугаюсь. Но сейчас — прямо сейчас — я занят. Если хочешь быть хорошим другом — просто отлипни, мне нужно учиться.  — Дослушай, правда, я уйду сразу же, обещаю. Сокджин поднимает расфокусированный взгляд на этого пристовучегоидиотакакжеондостал и кивает. Знает, что так просто не отстанет.  — Так вот. В тот день я решил познакомится с ним поближе, но сколько бы я его не искал, он куда-то убегал. — Так может он просто не хотел с тобой говорить? — раздражённо выдает Сокджин. Видит бог, он сейчас убьет этого дибила.  — Я тоже так подумал. И решил выяснить, почему. Настиг его однажды в кладовой, он там такой зашуганный, нервный, я ему прядь за ухо хотел отвести, а он весь сьежился, разозлился.  — Ты ж говорил что в нем с-т-е-р-ж-е-н-ь, чего он тогда такой испуганный?  — Ты не понимаешь! Инстинкты, которые прививает жизнь необратимы, слабый всегда будет бояться сильного, я говорю о силе, заключённой в мышцах. А та, что в нем — она упрямая, чистая. Вот представь себя на его месте, я полностью уверено, что инцидент в столовой — не первый, не последний тем более, но он ведь не жалуется, переживает это все, к декану не лезет с просьбами о защите.  — Просто знает, что его за это повесят, а детей родители прикроют.  — Ты не понимаешь!  — Ты нормально не объясняешь! Хосок устало запрокидывает голову, взглядом уперевшись в неровный свод потолка. Никто его не поймет. Мальчик то особенный. Не штампованный по возможностям, то что он тут — в этом престижном универе тому прямое подтверждение, хотя он судить не может. Возможно, у него есть богатый папик, хотя он совсем не выглядит как развратная шлюха. Они осознают его силу, когда она сама в нем раскроется, прикипит к венам. А пока он невзрачный и маленький, такого только защищать. В нем притягивало что-то, что — понять пока не удавалось. Главное это заставляло интересу в глазах вспыхнуть с удвоенной силой, когда парнишка появлялся в поле зрения. Он прикрывает за собой дверь в аудиторию, оставляя Хёна одного и натягивает кожанку на плечи. Холодно. Ночь в Сеуле такая невзрачная, звёзды тут сражаются с миллионами световых прожекторов. Звёзды проигрывают. Звёзды грустны и печальны, приковывают к себе взгляды и напевают свою заунылую песню. Хосок на минуту позволяет себе представить, что грудь греется от теплых объятий теплого Юнги.