Исключение

Чувство любви для него, в общем-то, всегда было чуждо. «Как рано мог он лицемерить…» и так далее, мы все прекрасно знаем. И пошла такая напасть с юношества — в детстве он всего себя забыл, и оттого как отрезало, так что он считал, что всё с юношества. И Петра это, в общем-то, мало волновало — конечно, он ощущал себя белой вороной весьма сильно, пока все в окружении крутили интрижки и, как он знал, сбегали по ночам к любимым и другое, но этого он знать точно вовсе не желал. Жил он таким образом долго, и, кстати, не тужил, сублимировал всего себя во всякое другое, что было более увлекательно, чем иссыхать по кому-то, как от чахотки в таёжной ночи. До одного весьма интересного момента. Моментом этим оказался Николай Всеволодович. Петр Степанович, не будет зазорным сказать, был озадачен им весьма сильно. Он был молчалив, странен и в той же степени неприличен и надменен. И оказался он какой-то вовсе другой — все были чем-то пустым и таким ненужным, что оставался лишь Ставрогин собственной персоной. И Пьер пошёл за ним, как мотыльки летят к огню — слишком уж романтичное, но какое, позвольте, точное сравнение! — мотылек летит к огню и не знает, что в итоге-то всё равно сгорит. А он знает. И всё идёт. Верховенский млел, как мальчишка, говоря и стоя пред ним, каждый раз, будто оправдываясь за свои мысли и идеи — а чего, собственно, оправдывать, и сам не знал. Что другие ему предъявить хоть на секунду посмеют неодобрительное — туши свет и спасайся, представление начинается, а Ставрогин… Ставрогин — это, знаете, было такое себе огромное исключение из правил, кое не поддавалось объяснению. И он своим вечным молчанием раздражал Петра Степановича до нервной улыбки и громких нетерпеливых выдохов почти сквозь зубы — и казалось, ещё немного, и он его застрелит. «Кого обманываешь», — говорит он внутри себе из раза в раз. Ну конечно, другим-то он прекрасно обманывает и в шута становится, как актёр, что долгие годы готовил такой несусветный спектакль. Но самого-то себя не проведёшь — знаем, видели. Другим бы он пригрозил, загорелся и припугнул бы — да не так, мол, тьфу! — а револьвером. И вы бы послушалось, все бы что угодно сделали. Кроме этого, черт бы его забрал, Принца Гарри. От него тошнило, голова впадала в жар, и руки предательски тряслись. Знаете, Пьер иногда ночью не мог уснуть — долго, нудно глядел в потолок, а всё заливал синий свет, поднимет руки, совсем чёрные в темноте — а они трясутся предательски, как у изрядно пьющего, лицо горит пожаром, дыхание сбивается, и он готов уже не то, что его, но и себя застрелить. «Вот и ты теперь по кое-кому от чахотки иссыхаешь» — думает и улыбается. И смех, и грех. Он несколько раз видел, как Николай Всеволодович случайно прикорнул и уснул — на стуле, али на диване. Честно, он не ожидал чего-то из ряда вон — ну, спит человек, все спят, в конце-то концов. Но, Господь, Верховенский видел статуи живее, чем спящий Ставрогин — весь белый, как мел, даже чего-то живого нет, ни лишнего движения, и дыхание не слышится, как мертвый. И несмотря на то, пару раз (гораздо больше, на самом деле) рука предательски не слушалась, почти сама по себе неаккуратно правила черные волосы Ставрогину, и еле-еле бралась за скулы, легко, пальцами, за шею — и он был такой же холодный, как и был на вид. А Пьер взгляда оторвать не мог. Чёрт побрал этого Nicolas с его черными, пустыми глазами, что, как чернила, растеклись и сделали его, кажется, ранее светлый сюртук, таким же пустым и чернеющим, как и взгляд. И чтобы сомнений не оставалось, он правда пытался обманываться! Чистосердечно (к нему, конечно, сложно употребить такое слово) и целенаправленно — и сгорел. Точно, будто наконец мотылек долетел до костра. И бегал к нему каждый раз и в городке N. Сначала, конечно, как чёрт, мотался по каждой улице — дела, знаете ли, а потом и к Ставрогину бежал — этого в делах не было, в общем-то, а то было лишь личное желание. И приходит к нему снова — выступает злосчастный вопрос: — А вы, никак, в бесов уверовали? Он что-то отвечает (удивительно, что не молчит), а Пьер не слушает, и голове крутится лишь одна весьма неприятная мысль. Николай Всеволодович теперь смолкает. И мысль материализовалась сама по себе, предательски выбегая из уст Верховенского: — Это я, кажется, в вас уверовал, — и уходит. Ставрогин странно озадачен. А Петр Степанович тайну это страшную — то, что он от одного только вида Николая Всеволодовича сгорает дотла и становится пепелищем — он с собой снесёт в могилу, и будет с ней рука об руку до заветного конца ходить, будьте уверены.