(Не) кошачьи повадки

Солнечные лучи только начинающего уходить за горизонт солнца обласкивают лицо втыкающего в окно автомобиля мужчину. Сейчас бы снять тёмные очки, взъерошить пятернёй в перчатках собственные волосы и, по-ребячески довольно улыбнувшись да зажмурившись подставить лицо свету. Но реальность такова, что рядом с ним и на передних сидениях сидят люди. Знающие его достаточно давно, да, но позволить дать себе слабину не может. Привычка, чтоб её, и авторитет. Приходится ждать, благо, недолго. Машина останавливается мягко, слова прощания стандартны и коротки. Меньше чем через минуту Лидер остаётся наедине с собой и позволяет чуть сгорбиться под тяжестью усталости прошедшего дня. Не перед кем теперь понтоваться, даже для галочки. Пальто расстёгивает ещё на подходе к дому, перчатки и очки стягивает уже в прихожей и небрежно бросает на трюмо из тёмного дерева, пальто вешает на крючок, рядом с розовой шубой. Существование зеркала просто игнорирует и проходит мимо, даже не оглянувшись, в зал. И замирает, чувствуя, как в грудной клетке восторженной птицей бьётся сердце от переполняющей любви. Даже спустя года Натэлла продолжала одним своим видом вселять в нём трепет. Полы винного халата не были завязаны пояском и были раскрыты, так что Гриша спокойно позволил взгляду блуждать по выученным по памяти изгибам, задерживаясь на чёрном кружеве лифа и трусиков. Недолго, правда. — Вернулся? – Натэлла ставит на прикроватный столик уже опустевший бокал. – Иди сюда, котёнок. Собственный кадык нервно дёргается, на губах жены расцветает улыбка, а взгляд приобретает знакомую властность, кажется, даже воздух стал гуще. Одно слово – и Лидер уже знает, что их очередная игра началась. И он подчиняется этому беспрекословно: плавно опускается на колени, после ладони чувствуют ворс ковра. Потягивается на животный манер, прикрывая глаза, и, заслышав мягкое «Кыс-кыс-кыс» идёт так, на четвереньках. Стыда от подобного он давно не чувствовал, неловкость и по сей день оставалась. Неловкость от медлительности и неповоротливости, но его никогда не подгоняли. Дойдя, трётся щекой об лежащую на диване ладонь и садится напротив, поджимая под себя ноги и раскрытыми пальцами опираясь об пол рядом с коленями – эдакая сидячая поза. И смотрит глаза в глаза. — Хор-роший, – Натка его по щеке мягко трелпет. Гриша бодает её ладонь, тут же трётся, глаза прикрыв. Глухое, прерывистое урчание вырывается из горла, он носом в раскрытую ладонь тычется, знакомый запах вдыхает. Натка смеётся, и улыбка на губах Лидера сама появляется. Хотелось спросить кое-что, но… — Нельзя говорить, – искорки веселья появляются в глазах Натэллы, и улыбается она по-змеиному. Поняв свой облом, Гриша доли секунд сидит с приоткрытым ртом, глаза зажмуривает и с тихим «Мрвау» резко хватает зубами за ладонь. Натэлла щёлкает его по носу скорее из желания проучить, нежели от боли: сжал-то совсем легко. Лидер её отпускает и, ёрзая, чуть назад отодвигается. Хмурится продолжает и глухо порыкивает на кошачий манер. Натку это только веселит, ему и самому приходится недовольствие изображать скорее из принципа. А то как же, котом назвали – так береги кошачью гордость. — Иди сюда, – и хлопает по месту рядом с собой. – Не дуйся. Урчание на пару секунд становится громче, эдакое обиженное «Ур». Тем не менее, поддаться пришлось: ноги понемногу затекают. Ладони перед собой ставит для опоры, ноги вытягивает и с совершенно незаинтересованным видом заползает. Но устроится так, как ему хочется, не удалось: его почти что роняют лицом на колени. Точнее, это он позволил, но кому нужны подобные детали? Гриша шипит, напрягшись, и честно пытается не поддаваться ласке умелых рук, одна из которых мягко массирует основание шеи, там, где скопилось напряжение этого дня, а другая по пояснице мягко скользит. Надолго его не хватает, и он сдаётся, лицом вжимается между её ног. Короткими поцелуями покрывает волны растяжек на бёдрах и низу живота, мурлычет, чувствуя хватку на затылке. Не отталкивающую, наоборот, поощряющую. Тем не менее, именно смущённый, довольный вдох хозяйки становится лучшей наградой, и рокотание само вырывается, будто взаправду сбросил оковы человечности. И чувствует себя лучше, чем в те моменты, когда маска обычного человека прочно и надолго закрепляется на его лице. Натэлла это понимает, благодарность от этого теплом разливается внутри. Особенно когда он тихо уркает, голову устроив на её коленях и подставляясь под мягкие прикосновения.