Умойся

— Я… что-то безалкогольное. Тима заинтересовывает этот тихий уставший голос, обладателю которого явно не помешало бы что-нибудь покрепче, чем апельсиновый сок, предложенный сонным барменом. — Почему только сок? — спрашивает он у спины парня, надеясь, что тот обернётся, но парень только мрачно отвечает: — Я алкоголик. Двенадцать шагов и всё такое. — Тогда почему ты в баре, а не где-нибудь… не знаю, в церкви? После этого парень всё-таки оборачивается, и в его лице мелькает что-то странное, он, вроде, мрачнеет ещё больше и смотрит на Тима словно… словно с подозрением? Тим его не знает. Вернее, это он так думает. Джорди знает Тима достаточно неплохо. Ну, то есть, он тоже не знает о нём практически нихуя, у него была возможность в этом убедиться, много лет назад, а сейчас… сейчас Тим его не узнал, это очевидно, и в этом есть какая-то особенная ирония. Впервые они познакомились похожим образом, тоже в баре, только апельсиновый сок пил Тим, и не потому, что был алкоголиком в завязке, просто эта ночь была не первой бессонной ночью подряд, он устал, он хотел прийти в себя, и он всегда умел вовремя остановиться, в отличие от Джо. Джо, впрочем, был относительно трезв, он только собирался напиться до беспамятства, но тогда этому не суждено было произойти, тогда они разговорились, и Тим положил руку ему на плечо, а Джо фыркнул и посоветовал ему быть осторожнее с прикосновениями к малознакомым людям, иначе его однажды неправильно поймут. — И что тогда произойдёт? — уточнил Скольд, не убирая конечность. — Это, например. Джо коротко поцеловал его в губы, это была почти шутка, они часто так развлекались с… Брайаном, очень давно, до Трента, до славы, до всего этого… Иногда это кончалось дракой, даже часто, но у них всегда находились соратники, так что битва не превращалась в избиение младенцев, да и младенцами они не были. Они были просто очень юными, очень злыми, и очень мечтательными. Тому Джорди, который поцеловал Тима в баре, было почти тридцать, а чувствовал он себя на пару сотен, или около того, и ему ужасно хотелось это прекратить. Поэтому он сделал то, что сделал, а Тим засмеялся и притянул его ближе, и сказал ему почти в самое ухо, что, может быть, этого ему и нужно, может быть даже немного больше, или не немного… Потом он его отпустил, но выжидающий взгляд никуда не делся, и Джорди решил, что почему бы и нет, почему бы и нет, Брайана тут не наблюдается, и Брайана в любом случае это не касается. Он поцеловал Тима глубже, вкусно, и Брайана там, может, и не было, но были люди, и, может, их кто то увидел, но скорее всего их мистическим образом не видел никто. С ним он снова почувствовал себя живым. Это так банально звучит, так скучно, но на самом деле, когда тебе тридцать, ты вряд ли хочешь чувствовать себя ярмарочной куклой и цирковым уродцем в одном флаконе, ты хочешь жить и чувствовать хоть что-нибудь, кроме похмелья и усталости. С ним было что-то глубоко не так, с ним это «не так» приключилось в тот момент, когда он познакомился с Брайаном, а может и раньше, может все было не так с самого начала, с самого детства, может быть, но Брайан дал этому имя и форму. И это не про сценический образ. Однажды Брайан получил его тело на день рождения. И не то, чтобы он настаивал, наоборот, он никогда не переходил черту, черту перешёл сам Джорди, когда все ушли, а они остались, Джорди потянуло на признания, и он сказал что будет не против если… — …если мы хотя бы подрочим друг другу, может, здесь все равно никого нет, хорошо? Брайан ухмыльнулся и согласился, он всегда считал Джорди верным партнером по безумию, и это же весело — полапать друг друга за гениталии, и что никого нет — это, конечно, досадно, но можно потом повторить при достаточном количестве публики… У них было очень разное восприятие того, что они собираются делать. Джо считал, что надо уже попробовать, ну, типа, хоть что-то, он был почти уверен, что ему не понравится, его просто… тянуло к Брайану, лично к нему, и вряд ли оно было про секс, но оно таковым стало немного позже той же ночью. Его унесло ко всем собачьим чертям. И не его одного. Ладно, сначала они правда сидели и лапали друг друга за гениталии, и ржали, как полоумные, но его смех быстро перетек в стоны, и Брайан тоже уже не смеялся… Джорди видел его блестящие в полутьме глаза, видел, что он кусает губы, видел его растерянность и его голод, и это было как раз то, что он хотел видеть, сам об этом не подозревая. И он предложил ему больше, он предложил ему сделать больше, что угодно, что хочется, и он не знал тогда, что предлагает. Брайан, кажется, вылизал его с ног до головы, и это было тоже не совсем про секс, это было про голод, голодную охуевшую нежность, Джорди было уютно и тепло, Джорди растворился в его прикосновениях. И Джорди кончил, заляпав ему руку, и тогда он уже знал гораздо больше о том, чем это в итоге станет. Они спали рядом, довольно часто, слишком близко, слишком хорошо, и Брайан сказал умираю, как хочу тебя трахнуть (но ты же не станешь, не так ли, ты же не хочешь, ты же не…) Джорди раздвинул ноги и сказал попробуй. Не то чтобы ему именно этого тогда хотелось, и это был уже не день рождения Брайана, это был какой-то другой день. И Брайан сам не знал, о чём просит и что из этого выйдет, но в каком-то смысле у него было больше опыта, это отверстие у людей разных полов не так уж сильно отличается. Какая разница, если сверху именно ты, не так ли? Джорди не знал, думал ли Брай что-то подобное, и в тот момент ему хотелось не этого, ему вообще раньше никогда это в голову не приходило, но он сказал попробуй и предоставил доступ, и дороги назад не осталось, потом это просто стало частью их жизни, просто стало вещью, которая нужна им обоим. По разным поводам, вероятнее всего. Джо был вроде бездомной собаки, неадекватно реагирующей на ласку — а Брайан был ласковым, тёплым, и, казалось, ничего не требовал, хотя… Если бы список требований Брайана был записан на одном рулоне бумаги, то запихать его себе в задницу Джорди бы не смог. Даже половину этого списка. И список только рос. Когда они оказались в одной группе, когда группа стала успешной, когда Брайан стал рок-звездой, когда… Так много всего произошло, прежде чем до Джорди дошло, что секс с ним ему не был нужен никогда. Потому что секс как раз оставался довольно долго, и он не мог сопротивляться, не хотел сопротивляться, но нужно ему было совсем другое, а этого он получить уже не мог. Ни от Брайана, ни от своих подружек, ни от кого в целом свете, и больше ничего не оставалось, как продолжать работать, не зная зачем, продолжать жить, не зная для чего, продолжать смертельно уставать и продолжать пить. Другого способа почувствовать облегчение он просто не знал. И тогда, когда он поцеловал Тима в баре, он не знал, кто такой Тим, это был просто какой-то чувак с апельсиновым соком, который сказал, что, может быть, ему это и нужно, и Джо показалось, что он не только про секс говорит, ему показалось, что перед ним такой же уставший от жизни слишком рано человек. Ему показалось, что Тим даже моложе. Тим оказался старше на четыре с половиной года. Тим был нежным и тёплым, и с ним Джо реально вновь почувствовал себя живым, возможно, он даже стал меньше пить и пораньше уходить домой, возможно, он чувствовал себя на самом деле нужным хоть кому-то. Ему смешно об этом вспоминать. Тим сидит напротив и не узнаёт его совершенно. Тим думает о том, что надо составить компанию этому унылому и явно замкнувшемуся в себе привидению со стаканом апельсинового сока, а привидение вспоминает Тима, который куда-то пропал, а потом пришёл с Брайаном, и тогда Джорди разом потерял их обоих. Потому что Брайан тоже почувствовал себя живым. Потому что Тим предпочел поддерживать жизнь в нём, а не в Джорди, потому что они поговорили — о, они поговорили — и Джорди разбил себе руку об холодный и равнодушный кафель, когда услышал, что музыканты, раз уж они музыканты, должны чем-то жертвовать… Это в начале. В начале Скольд пожимал плечами и говорил, что катастрофы не видит, Мэнсон — его билет в счастливую жизнь, а Джо — ну… им было хорошо. Теперь умойся и двигайся дальше. Он ушёл сам, его не успели попросить об этом, он именно что умылся и вернул назад своё имя. И довольно скоро понял, что не знает, куда идти, он слишком долго был с Брайаном и писал музыку, больше ничего, он даже не особенно с кем-то общался. Однажды Трент подобрал его у какого-то бара в невменяемом состоянии и заставил умыться снова, сказав, что помнит его, что он хороший музыкант, и ему как раз кто-то вроде него нужен, если он сам готов вспомнить, кто он на самом деле. Джо играл у Трента, Джо играл где-то ещё, Джо делал проект, который назло врагам был откровенно андерграундным, и то, что его хоть кто-то услышал вообще, было заочной заслугой того же Брайана, вернее, его страстью к славе, кусочек которой достался и Джорди Уайту. Много лет спустя Джорди Уайт попался под руку Брайану и снова стал Твигги, потому что у них были общие воспоминания, и Брайан казался изменившимся, что-то осознавшим, он говорил вещи, которые Джорди думал, не озвучивая, годами, и он позвал его назад в группу, от которой почти ничего не осталось. Только Тим и Джинджер, даже Стеф сбежал куда подальше. И он сказал Брайану, что согласится при условии, что Тим уйдёт и постарается не попадаться ему на глаза. При условии, что ему больше не надо будет надевать платьев, а список требований к нему ограничится пунктами, указанными в контракте. При условии, что он будет гитаристом. Условия… Он думал, что научился их ставить. Он думал, что прошлое — в прошлом, но он снова оказался в проклятой группе Брайана, и в его постели тоже, само собой. Он оказался в чёртовой секте, потому что музыка больше не помогала, потому что последние иллюзии растаяли, потому что он алкоголик, потому что… Потому что теперь он вообще не существует, не так ли? С ним нельзя иметь никаких дел, Джесс, обвинения, бойкоты, тихий шёпот на ухо — умойся и двигайся дальше. То ли Брайан, то ли Трент, то ли… Тим. Куда, блядь, дальше-то, когда ему никто не верит кроме сумасшедшей Лэйни (она всё равно хорошая девочка) и Мишель, Мишель, то тепло, которое пока не иссякло. И вот Тим, который его не узнает, пытается выяснить, что с ним случилось, сидя с ним в баре и заказывая апельсиновый сок у совершенно обалдевшего бармена. Джорди фыркает невпопад, задумавшись о том, как этот самый бармен воспринимает происходящее. Два взрослых мужика с апельсиновым соком в один вечер. — Эй, что смешного я сказал? — Ничего, прости. Отвлёкся. Хочешь знать, что со мной случилось? Меня обвинили в одной вещи, которая якобы произошла много лет назад, и у меня нет шанса оправдаться, хотя доказательств нет, и я, как видишь, на свободе, но проблема ещё и в том, что я сам не очень-то уверен, что ничего подобного не происходило, я алкоголик, я ходил на собрание и рассказал об этом, что я не знаю, на самом деле не знаю, делал я это или нет, и мне сказали, что господь простит меня, если я раскаюсь, и я каюсь на всякий случай, но это не очень-то помогает, на самом деле, вообще не помогает, потому что от меня отвернулись практически все, и иметь со мной какие-либо дела это… соучастие? И я сейчас высказал примерно месячный запас слов, на который я способен, так что… «Интересно, узнаешь теперь меня? Скандал совсем свежий, еще не сошедший с газетных полос, сложи два и два, придурок, и оставь меня в покое, это навредит твоей ёбаной карьере гораздо больше, чем могло навредить тогда, ты теперь сильно старше и больше не с золотым Брайаном, и вряд ли нужен кому-то без него, сам по себе, ты и так разделил мою судьбу, не усугубляй…» Тим не узнает его и тогда, только вспоминает что-то смутное, история звучит знакомо, но он не знает, не помнит, о ком она, не хочет помнить. Тим продолжает пытаться его утешить, говоря, что такова жизнь, и может быть, все эти сплетни просто еще свежи, людям быстро надоедает мусолить одно и то же, они забудут, просто надо подождать. И заняться любимым делом. Джо смеётся. Именно этого ему и нельзя. И, кстати, он даже не уверен, что это его любимое дело, просто он больше ничего не умеет, может быть стоит попробовать что-то другое… Или… — Если хочешь меня успокоить, и чтобы я при этом не нажрался, как свинья, а я чист почти восемь лет, и мне бы этого не хотелось… — Что, мне надо пойти с тобой куда-нибудь? — улыбается Тим. Что-то знакомое есть в ситуации, что-то давно забытое, что-то почти чужое, что-то… может быть, он это в кино видел? Хуй знает. — Вроде того. Ты идешь — точнее, едешь — со мной, снимаешь нам комнату в Нью Бэй, завернув по пути в супермаркет за упаковкой резинок, и делаешь так, чтобы к утру я забыл, как меня зовут. Годится? Он сомневается, что Тим согласится. Тим фыркает. — Интересный способ флиртовать. И что, у меня на лбу написано, что я… — Пидор, — грубо обрывает его Джо и вызывающе ухмыляется. — Написано. Большими неоновыми буквами. Соглашайся или отъебись. — Ладно. Сок допивать будешь? Тим не очень понимает зачем, но соглашается, ему нравится этот чувак, что бы там у него ни случилось, и он почему-то сомневается, что его обвинили в проституции и отравлении клиентов с целью их обокрасть. Они в ЛА, на парне недешёвые шмотки, причём не кричаще-брендовые, а самые скромные, но очень, очень недешёвые. Не тот типаж. — Как тебя, кстати, зовут-то? — уточняет Тим, когда они уже сидят в машине. — Ну, раз уж ты намерен это забыть. Джо мотает головой и ничего не отвечает. Спустя несколько минут после того, как они заходят в номер, Тим вспоминает его имя самостоятельно. Потому что Джорди раздевается, и ни у кого в мире больше нет такой дурацкой татуировки. Ни у кого в мире нет кавычек на плечах, ни у кого, кроме Джорди Уайта. Нет, может быть, всё-таки есть. Но если добавить к кавычкам искривленный нос, большие темные глаза и всё остальное… Они не виделись много лет. Он почти не изменился. Просто Тим не хотел его вспоминать. Не то чтобы совесть мучила, в их профессии это крайне неполезное свойство, просто… Он привык делать выбор и не оглядываться, и он знал, чуял, что Джо влюбился в него, что для него это было больше, чем просто секс, но они всегда оказывались по разные стороны баррикад. С самого начала. Джо искал замену Брайану, Брайан искал замену Джо, точки сошлись на Тиме, Тим сделал выбор. Ничего личного. И он, Тим, не устраивал истерик, когда Брайан начал искать замену ему самому и волею судьбы получил обратно своё сокровище. Тим никогда не любил Джорди. Но сейчас, сейчас, глядя на него, раздевающегося, чтобы принять душ, он думал, что испытывает что-то вроде восхищения. Что-то, что он очень мало к кому испытывал в своей жизни. На то, что Джорди его узнал, он готов был ставить. Узнал и не сказал об этом, сделал вид, что тоже не узнаёт, и позвал в дешёвый мотель со вполне явными намерениями. И озвучил их явно, прямо, как только ты умудрился, тебе хорошо за сорок и ты ходишь на собрания двенадцати шагов. Тим решил, что никуда не уйдёт. Азарт, вот что вызывал в нём Джо, и тогда, и сейчас, азарт и желание, и нет, он никуда не уйдёт, и не покажет, что узнал его. Он будет смотреть, как тот моется, запрокинув тощую шею, потому что ванна находится прямо в номере и никак ничем не закрывается, потому что в номере вообще ничего нет кроме двуспальной кровати и ванны, это просто дешёвый мотель для того, чтобы провести время с любовницей или проституткой, и им никто не удивился на стойке регистрации, потому что любовницы и проститутки бывают любого пола, на них даже особо не взглянули. Тим пытается было тоже ополоснуться, но Джо его останавливает. — У меня был долгий и плохой день, — говорит он. — Много таких дней. А ты был в душе прямо сегодня утром, и мы оба это знаем. Забей. Иди сюда. Кавычки на плечах… Тим накрывает их руками, чтобы не видеть, и вспоминает, вспоминает что нравилось Джо. Джо нравилось отдаваться. Джо нравилось быть нужным. Джо нравился голод. И всё это на самом деле не было вещами Тима, голодной тварью был и, скорее всего, остался Брайан, а не он. — Прости… Он говорит это вслух, почти вслух, невесомым шёпотом, и Джо его не понимает или не слышит, прижимается близко, произносит противоречиво грубые вещи — Тим его не слушает. Тим целуется с ним, трогает его губы, забирается пальцами в волосы, в которых застряли кусочки мыльной пены, Тим говорит ему давай ты сверху, и Джо мотает головой, и отвечает я всегда снизу, мне так нравится, и он лжёт, нихуя не всегда, но он не то имел в виду, он говорит садись на меня, так охуенно и так понятнее, так Джо понимает, и так они оказываются в адски неудобной позе, в которой им, думает Тим, всегда и следовало находиться, всё их взаимодействие это адски неудобная поза. Тим сидит на кровати и чувствует голыми пятками не очень-то чистый пол мотеля, а Джо сидит у него на члене и пытается двигаться. Джо сильно выше, всегда и был, но любил казаться маленьким, слишком худым, слишком хрупким, кем-то другим, у него бесконечно длинные ноги, которые мешают, им всё там мешает, он упирается подбородком Скольду в макушку, он тихо стонет и говорит что надо сменить позу, что так нихуя не выйдет, что кто вообще придумал трахаться сидя, и Тим отвечает я и тебе всё равно нравится и в том и суть, чтобы это длилось долго. Джорди не знает о чём он, он страдает и не знает куда девать колени, но ему действительно нравится, хотя это не секс, а какое-то издевательство, и он думает, что Тим никогда так не делал, и что, наверное, зря не делал, и это действительно длится долго. Потом он вскрикивает и вздрагивает всем телом, и шепчет имя, которого не должен знать, и сам не понимает этого, и чёртовы эмоции возвращаются к нему, а чёртовы долгие и трудные дни остаются где-то далеко, и Тим тоже кончает и падает поперек кровати, и у него будет болеть абсолютно всё ещё примерно целую вечность, но пока они целуются, и Джо соскальзывает с него, и они засыпают поперек кровати под ворчание разбуженной парочки из соседнего номера. А утром Джорди говорит ему, что… Джорди говорит, что может сказать ему своё имя, если ему всё ещё хочется. — Я его знаю. Я вспомнил, когда ты… когда ты разделся. Кавычки. — У меня их не было тогда, кажется. — Я видел фотографию. Я запомнил. Ни у кого больше не могло быть такой идиотской татуировки. Джоржи запрокидывает голову и истерически ржет. — И как тебе? Ты же знаешь, что будет, если нас увидят вместе. Если нас уже видели. — Не видели. И не увидят, если ты… согласишься. Джорди знает, о чём он спрашивает. Согласится ли он быть постыдной тайной. Тим пытается добавить что-то о времени на раздумья, но он отмахивается. Сам ты, блядь, постыдная тайна. Конечно, он согласится.