Струйка крови у уголка рта

Воздух вокруг пах гарью, железом и уходящей жизнью. Поле боя медленно затихало — где-то вдалеке догорали обломки техники Нации Огня, и крики раненых сливались в один протяжный гул. Сокка не слышал ничего, кроме свиста в ушах и собственного, срывающегося на хрип дыхания. Он бежал, спотыкаясь о выжженную землю, прижимая к груди слишком легкое, почти невесомое тело. Суюки. Его Суюки. — Зуки, — голос ломался, — Зуки, прошу тебя, держись. Слышишь?! Ты сильная, ты всегда была сильнее меня. Просто… просто останься. Его ботинки скользили по пеплу и чужой крови. Он упал на колени где-то под покосившимся карнизом — больше не мог идти. Не потому, что устал. Потому что понял: бежать уже не к кому. Сокка осторожно, как котенка, переложил Суюки к себе на колени, поддерживая за затылок и плечи. Ее лицо — бледное, неестественно спокойное — было перепачкано сажей. Но самые страшные краски собрались вокруг губ. Из уголка рта тянулась тонкая, почти изящная струйка крови. Алая на фоне пепельной серости. — Сокка… — прошептала Суюки. Ресницы дрогнули, и в ее глазах, остекленевших, но таких родных, мелькнула его фигура на долю секунды раньше, чем зрачки потеряли фокус. — Дурачок… — Нет-нет-нет, — Сокка сжал ее пальцы, ледяные и хрупкие в его грубой ладони воина. — Все будет хорошо. Ты только послушай меня, Зуки. Все будет отлично. Аанг придет, Катара уже здесь, она… Он врал. Катара была на другом конце поля, и Сокка это знал. Кровь пропитывала его рукав, и он чувствовал, как из нее уходит жизнь — капля за каплей, секунда за секундой. Суюки чуть приоткрыла рот, чтобы сказать что-то важное, и алая линия у уголка губ стала толще, пошла вниз по подбородку. — Я люблю тебя, — выдохнула она. Не громко, не пафосно. Так, как шепчут на ухо ночью, когда никто не видит. — Самого глупого, самого доброго… дурачка во всех четырех нациях. — Зуки… — Из глаз Сокки хлынуло. Он даже не стыдился слез — они застилали мир, превращая все в размытое пятно боли. — Не смей. Не смей говорить это в прошедшем времени. Но Суюки уже не слышала. Или делала вид. Ее рука, слабо лежавшая на его груди, попыталась сжаться — и не смогла. И тогда Сокка, дрожа всем телом, склонился ниже. Он поцеловал ее в лоб. Прямо в выгоревшую прядь черных волос, в холодную, пахнущую порохом кожу. «Это для благословения», — хотел сказать он. Не сказал. А потом его губы нашли ее губы. Осторожно, словно боясь разбить. Ее рот был соленым от его же слез и горьким от металла — той самой струйки, что засохла у уголка ее рта. Сокка целовал Суюки, пока она еще была теплой. Целовал так, будто мог выпросить у вселенной еще одно дыхание, вернуть ее из этого холодного «уже». Он отстранился только когда понял, что целует уже не ее — только свою разбитую надежду. Струйка крови у уголка ее рта больше не текла. Она застыла. — Спи, Зуки, — прошептал Сокка, прижимая ее к груди и раскачиваясь под гаснущим небом. — Я… я же обещал тебе все будет хорошо. Прости, что соврал. Ветер доносил запах пепелища. А на выжженной земле двое навсегда застыли в одной позе — как самый страшный и самый красивый памятник любви.