Право выбора

Союз задумался: как жизнь дошла до такого. Он весь вечер не сводил взгляда со своего спутника, блиставшего утонченной молчаливой красотой. Казалось, он затмевал всех в зале ресторана. Даже человеческие мужчины нет-нет да бросали на него взгляд. Может дело было в феромонах, такой сладкой волной исходивших от изящного тела. «Повезло тебе первым его найти», — надменно прорычал ему в ухо США, проходя мимо с бокалом шампанского. Политических воплощений было много. Омег — единицы. И какая злая ирония, что Третий Рейх был одним из них. Война до сих пор отголоском звучала в ушах Союза. Он ловит себя на том, что слишком внимательно всматривается в мимику и жесты немца. Когда изящные пальцы, придерживая нож и вилку, разделывают «киевскую котлету», СССР ждёт, как нож вонзится в его шею, прямо в ярёмную вену. Но Рейх лишь меланхолично нанизывает маленький кусочек мяса, неторопливо отправляя в рот. Его глаза были абсолютно умиротворённо спокойны. Не будь он омегой, в тот день, когда Союз ворвался в бункер — удушил на месте. Но растрачивать такой ценный ресурс было кощунством, особенно для сверхдержавы. И у него было право «победителя» на владение им. Рейх не сопротивлялся, когда СССР вцепился в его горло ставя метку полноправного владения. Не сопротивлялся и в поезде, и когда пришло время вместе с актом полной капитуляции его страны, поставить подпись, что он принадлежит только Союзу и больше никому в этом мире. Даже себе. Пять лет прошло с победы. Четыре года попыток зачать ребёнка. Три года ушло на осознание, что Союз привык к Рейху, поняв — более он не опасен. Ведь тот был сломан внутри и покорен своей участи. Они стояли на балконе ресторана. Сзади мягко горел свет, оставленный только над барной стойкой, на столы поставлены стулья и гулкая тишина гуляла по помещению. Рейх терпеливо ждал, когда они отправятся домой. Союз, ослабив галстук, облокотился грудью на каменные перила. Чуть скосив взгляд, отметил, как же тот хорош собой. Короткие, еле достающие до шеи, алые волосы лежат аккуратно, хоть и немного вьются от природы. Большие глаза карего цвета (более тёмные, чем у СССР), бледная кожа казалась ещё фарфоровее на контрасте с одеждой. Черная лента скрывает шею, в тон рубашка из сатина, прекрасно подчёркивает фигуру, как и облегающие брюки. Он стоял, как кукла на прилавках ЦУМа. Недоступная, дорогая и совершенно неживая. — Рейх, — Союз встряхнул пятернёй свои темно-красные волосы. — Давай поговорим. Еле заметное движение головой: согласен. — Ты помнишь наше детство? Рейх отвёл взгляд. Осторожно подошёл к перилам, замерев, засмотрелся на огни ночного города. Где-то с улицы донеслись аккорды гитары. — Мы были знакомы недолго, — немец прикрыл глаза. — Но я всё время думаю о тех днях, — СССР выпрямился, спрятав одну руку в карман. — Как ты лихо поставил пацанов на место, как мы вместе прыгали по камням на той речке, как оставляли друг другу послания на окне, ты… — К чему это? — Нацистская Германия улыбнулся. — Пытаешься воскресить тёплые чувства ко мне? — Нет… я, просто помню твои слова, которые ты сказал перед тем, как мы расстались на добрые десятки лет. «Будь у меня выбор — я бы поехал с тобой». Взгляд немца стал тяжелее, в омут зрачков упал разрушаемый волнами утёс мыслей. Его тело словно теряло крепкую форму, становясь похожим на тающую ледяную скульптуру. — У меня никогда не было выбора, — он двинул губой, опуская взгляд. — И не будет. Такая судьба. Советы нерешительно подошёл, коснувшись его ладони. — Я сделаю всё, что ты захочешь, — коммунист одним пальцем обхватил мизинец Рейха. — Убьёшь меня? СССР вздрогнул как от удара. Взглянул на него с укором, ожидая, как тот рассмеется и невинно отмахнётся «Прости, глупая шутка!». Но взгляд у того был серьёзен и излучал непоколебимость. — Это мой выбор, — немец чуть приподнял голову. — Отпустишь меня — погибну, ведь никому не нужен в этом мире. Или попаду в руки США, он так мил со мной не будет. Или меня просто разорвут на куски те, кто в отличии от тебя ещё помнят, кто я. Оставишь рядом с собой, позволяя делать что хочу — я сам себя изживу. Мне отвратна эта мысль свободы после всего. И ласки, и любви я не заслужил. Не заслужу. Вот, вот мой выбор. — он грустно ухмыльнулся. — Но ты мне его не даешь. Только иллюзию, что он у меня есть. Советы поморщился. Прав, как ни крути. Он не знал, что с Рейхом делать. Тело посылало понятные хищные сигналы, но разум натягивал поводья. Как ему быть? Позволить? Отпустить? СССР не знал и, кажется, задыхался от осознания этой моральной ловушки. — Забудь, — немец стянул ленту с шеи. — Выбора у меня нет. — метка на бледной коже преступно ярко горела, даже в мягком свете луны. — Я твоя собственность. Смирись, ты не можешь применять добродетель ко всем. С плохими надо быть плохим. Советы вздохнул, стягивая пиджак. Он накинул его на острые плечи, мягко приобняв. Они направились на выход, держась близко друг к другу. — Давай, просто надеется, что Бог смилуется и зачатие пройдёт удачно, — бросил Рейх, усаживаясь на сидение авто. — Бога нет, — Союз кивнул шоферу, когда уселся рядом. Чёрный «ГАЗ-22» неспешно двинулся по улице к их дому. Они никогда не спешили. Рейх сидел в кресле напротив кровати, перед ним был столик. На низеньком деревянном предмете стояла бутылка шампанского, ваза с фруктами и доска с фигурами шахмат. Советы стоял, внимательно рассматривая доску: — Ты жульничаешь, — он хмыкнул, кивнув. — Эта фигура явно тут не стояла, ты её поставил, пока я говорил по телефону. Немец закрыл глаза, улыбаясь и разведя руки в стороны. — Не удержался, — Рейх мягко поднялся. — хотелось хоть здесь выиграть. Союз обхватил его талию, прижимая к себе. Он пах ягодами, но не манящей земляникой или приторной малиной. Нет, какой-то дикой, даже опасной. Как «волчья ягода». Обманчиво привлекательная горсть чистого яда. СССР понимал, что одного поцелуя достаточно для смертельной дозы токсинов. Но он был готов умирать раз за разом. На пол упала сатиновая рубашка. Союз жадно цеплялся губами за чужие губы, обласкивая ладонями аккуратные бока и чуть впалую грудь. Запах становился удушающе сильным. Рейх осторожно отстранился, цепкими пальцами освобождая партнёра от рубашки. Следом были опущены брюки. Одно мгновение и Рейх с неуклюжим вздохом, оказывается на кровати. Его-то брюки бесцеремонно смяты, откинуты в сторону. Немец тяжко вздыхает, выгибаясь под нападением губ на его тело. СССР вжимает его в кровать, его глаза лихорадочно блестят, теряя человеческую разумность. Грубо разводит тонкие ноги, жадно облизываясь, наблюдая. Каждый раз — как первый. Он поднимает взгляд на лицо Рейха: волосы небрежно упали на глаза, но видно как томно поблескивают зрачки, губы приоткрыты, руки смиренно заведены над головой. Бесстыдная нагота. Как волчица перед своим волком-вожаком — абсолютно покорная поза. Равная, но умеющая быть слабой и покладистой. Союз был готов поклясться: ещё получит свой кинжал меж ребёр. Советы заходился жалостливым стоном, погружаясь в податливое тело. Горячее, мягкое, принимающее его полностью. Рейх тяжело дышал ему в губы, время от времени прихватывая клыками нижнюю и влажно её посасывая. Союз наваливается на него, запустив руку в волосы сжимает, притягивая партнёра ещё ближе, несмотря на и так считанные сантиметры между ними. Спешные поцелуи смешиваются с такими же толчками, секунды обращаются в растворяющиеся маленькие бесконечности удовольствия. Союз не любит курить, несмотря на народные байки. А Рейх с удовольствием покуривает тяжелый русский табак, выпуская густые шлейфы дыма. СССР смотрит в потолок, подложив руки под шею. Ногой дурашливо иногда оглаживая прямой стан. Рейх недовольно фыркает, но не отстраняется. — Это ненормально, — говорит вслух свои мысли Союз. — Нормального в мире нет, — потушив сигарету, немец укладывается ему на живот, чуть подтянув длинные ноги к груди. — Весь мир одна болячка. — А ты — главная язва. Третий Рейх фыркает, его взгляд невольно задерживается на тяжелой пепельнице. Один удар и нет муженька. Рейх приподнимается, мягко поцеловав русского в подбородок. Затем более длинный в губы. Они уже просто приняли это: один всё время ждёт удара, другой лишь рассчитывает как этот удар нанести. Но привыкнув к жизни рядом, узнав не только достоинства, но и тысячу и один маленький недостаток, остаётся только принять и жить как есть. В конце-концов, Рейху нравилось смаковать эту мимолётную эмоцию на лице Союза: когда зрачки расширяются, краска отходит от красивого лица и мышцы шеи вздуваются, как газовые шланги. Момент, когда СССР внутри себя дёргает за руку и панически шепчет сам себе: «Рядом с тобой угроза». Это ли не маленькие секунды тщеславной радости для проигравшего?

***

Рейх просто ненавидел Союза. Ходить было тяжело, от хищной грации почти не осталось ничего. Стоило ли заикаться про постоянные перепады настроения, непомерную любовь к мелу и штукатурке, а особенно: толчки внутри себя. Немец был готов поклясться, что маленький коммунистический детёныш выберется из него тараном, настолько порой он агрессивно пинался внутри. Союз сквозь смех, говорил, когда удар приходился по его уху: «Футболист, не меньше!». На что ему сквозь зубы бросал Рейх: «Прораб. Я уже материалов как минимум на небольшую коммуналку съел». Немец всё же надеялся, что у них не получится. В конце-концов измываться друг над другом ещё нормально, но ребёнок чем виноват? Жить при постоянном переменном чувстве семейности и безопасности, возможно не самая лучшая участь. — Чай с растопленной шоколадкой, каплей масла со шпрот и ложкой сметаны, — Советы шутливо поклонился, передавая ему напиток. Рейх покачал головой, устало её склонив. Спина болела, он только-только удобно устроился с книгой на старом диванчике в гостинной. Из такой позы чай особо не попьешь… — Соломинка! — СССР лёгким движением мага опустил пластиковую трубочку в чашку. — Комплимент от шеф повара. — Такой милый, что меня стошнит. Или просто стошнит. Не знаю, меня постоянно тошнит. — Скоро это закончится, — Союз прижался к его животу ухом, устроившись сидя на полу. Рейх взглянул на него. То ли гормоны опять разбуянились, то ли его услужливость так радовала. Не всякий метнётся ночью в магазин за клубникой, а потом добрых два часа будет выковыривать из неё косточки. И с самым мирным тоном, согласится, что лучше семечки вернуть обратно. Тут волей-неволей ощутишь нежность. Немец запустил руку в его волосы, мягко массируя кожу. Союз расплылся в улыбке. — Правду говорят, чем толще человек — тем добрее, — мурлыкнул он, подмигнув. Немец от души влепил ему книгой по затылку. Хоть какое-то удовлетворение. Да, занятное детство будет у ребёнка. Выбора-то у него нет.