Fur alle Falle

Дилюк вжимает его в дверной косяк, прижимаясь так близко и сильно, что становится больно. Не отпуская запястий, целует глубоко и долго, насколько хватает заполошно бьющегося сердца и воздуха в легких, насколько хватает отчаянной уверенности, смелости и желания: Кэйа едва ли не падает на колени, цепко хватаясь за чужой сюртук и отвечая-отвечая-отвечая. Они изучают друг друга губами в спешке, не задумываясь о последствиях: всё быстро, скомканно-влажно, до крови и боли, до глубин промороженной насквозь души. У Кэйи к горлу подступает ком: глаза предательски горят, и он глотает слёзы, не отстраняясь ни на секунду. Боже, он так непростительно влюблён. Дилюк жаркий и безумно близкий, такой доступный — его можно коснуться, и он касается сам — так много, жадно и остервенело, что рассудок помутняется не хуже, чем от одуванчикового вина. По его венам течёт чертова магма, разогревающая всё до кончиков пальцев, согревающая Кэйю со всех сторон и чуть подпаливающая одежду. Его ледяное сердце беспощадно тает, растекаясь любовью по венам, громко-громко стуча в ушах и заставляя подрагивать от чувств. Дилюк извиняется за неосторожность поцелуями в челюсть, щеки и глаза; сцеловывает слезы и вновь возвращается к губам, запечатывая приоткрытый рот своим. Это ощущается чертовски правильно, будто так всегда и должно было быть. Альберих с силой притягивает его к себе, закидывая руки на шею, и не хочет закрывать глаз: прямо перед ним мелко подрагивают ресницы и жмурятся глаза. Он бы всё отдал, чтобы увидеть Рагнвиндра таким еще хоть раз — живым, теплым и безумно чувственным, доверяющим ему. «Доверие — вот, что по-настоящему сексуально», — думает Кэйа, ощупывая ладонями тело напротив, и не моргает до тех пор, пока глаза от пересыхания не наполняются жгучими слезами. Моргать, когда видишь то, в реальном существовании чего сомневаешься слишком сильно — вообще преступление, но капитан иногда любит пренебрегать правилами. Без глаз ему пришлось бы куда хуже. Поцелуи из рвано-быстрых плавно перетекают в медленные и тягучие, словно патока, плавящие изнутри всё естество. Альберих, тяжело дыша, покорно терпит боль от впечатавшейся в спину деревяшки и ловит пальцы Дилюка своими, сплетая их руки вместе. Его ладони ничем не скрыты, и Кэйа чувствует это, когда под собственные перчатки, все еще не снятые, забираются горячими пальцами и потирают загрубевшую кожу. Этот простой жест кажется ему настолько интимным, что он закусывает губу, разрывая поцелуй, и держится с двойным усилием. Наблюдать тяжело дышащего брата с румянцем на щеках и мутным взглядом становится тяжелее, чем он думал. Дилюк рывком стаскивает вещь, оголяя смуглую кисть, и с нежностью прижимает к своим губам: выцеловывает ладонь, лаская пальцы, смотрит с таким теплом и обожанием, что внутри Кэйи всё переворачивается раз двадцать. — Боже мой, я так тебя люблю… — шепчет Рагнвиндр, нисколько не стесняясь своих слов, — я люблю тебя, я люблю тебя до самого солнца, ты так мне дорог… — запинается в словах, попадая каждым из них, словно огненной стрелой, прямо в сердце мужчины напротив, и проваливаясь глубоко-глубоко, чтобы растопить всю ту привязанность, что набралась за столько лет разлуки. Он ничего не может сказать на это, просто притягивая к себе широким жестом и обнимая так сильно, насколько это возможно, чтобы уткнуться носом в красноволосую макушку и сдержать слезы. — Прости, прости, прости… — сбивчиво шепчет Кэйа, целуя его мягкие кудри, — я никуда больше не уйду, клянусь, я и шага не ступлю прочь, пока ты сам не решишь избавиться от меня, и пока я… — Успокойся, — вдруг отвечает Дилюк, опаляя его ухо горячим дыханием, — я… простил, и уже давно, — неловко сообщает он, — теперь это не имеет значения, — успокаивающе целует в висок. Кэйе хочется сжаться в комочек, замереть навсегда в таком положении и больше никогда не отпускать; Дилюк жмётся к нему в ответ, дышит часто-часто и позволяет вообще всё, что угодно: мужчина теряется в ощущении свободы, по которой скучал так давно, и не решается вновь её восполнить. — Могу ли я?.. — отстраняется, чтобы взглянуть в глаза собственной смерти и пропасть в них навсегда. — Всему своё время, — мягко смотрит на него Рагнвиндр, — не будь таким нетерпеливым. Снова дистанция? Почему? Ему кажется это слишком быстрым? — Пойдём домой, Кэйа. «Домой». Это значит?.. Они держатся за руки крепко, нетерпеливо-нежно. Дорога до винокурни отнимает где-то полчаса; луна за это время успевает взойти над их головами, а млечный путь — растечься звездной рекой, но ни один из них не обращает внимания на сияющую чем-то светло-синим водную гладь рва или мелко трепещащую листву, каплями роняющую ледяной свет. Они увлечены собой и друг другом настолько, что молчат всю дорогу, предпочитая осторожно гладить теплые ладони, сжимать их, проезжаться своими пальцами меж чужих и сплетаться в замок — крепкий, не расцепишь. Сердце бьётся ровно, немного быстро из-за того, что они спешат — успокаивает паникующий мозг, что никто больше не будет одинок или предоставлен самому себе; в голову бьёт привязанностью, желанием восполнить всё то, чего так давно не хватало. Кэйа быстро облизывает губы, сглатывая и кидая редкие взгляды на покачивающиеся красные локоны и спокойный, с легким румянцем на щеках профиль. Чувство затапливает его, вызывая глупую счастливую улыбку и сияние глаз; когда Дилюк ловит его взгляд, он быстро отворачивается, пылая от смущения, и слышит рядом с собой мягкий смех. — Ты очарователен, — сообщает Рагнвиндр тихо-тихо, не отрывая глаз от фигуры капитана кавалерии, сжимает ладонь своей и чувствует, как затуманен бесконечным теплом и любовью его разум. Кэйа слышит всё и краснеет пуще прежнего, неловко закрывая лицо ладонью: ему непривычно от такого внимания со стороны брата, ведь обычно этим занимался всегда он. Одуванчики вокруг них слегка сияют энергией анемо, и в голове случайно всплывает случай из детства: как они, будучи детьми, любили сбегать из поместья ненадолго и лежать в траве на закате, болтая о чем-то своём, детском и, наверное, глупом. Красноволосый снимает руку с его лица, улыбаясь немного насмешливо, но в то же время — нежно; Кэйе безумно хочется забыть обо всем и опрокинуть его на траву, как тогда, чтобы алые пряди разметались посреди зелени, чтобы лицо зарделось от близости и сбилось дыхание, а губы, теперь такие близкие и доступные, распухли от долгих поцелуев. Стащить все эти слои одежды, распахивая жилет, забраться горячими ладонями под пахнущую чем-то виноградным рубашку; изучить весь бледный стан до миллиметров, огладить каждый шрам, каждую выступающую от тренировок мышцу, вылизать и вылюбить без остатка, чтобы восполнить провал в несколько лет. Ох, как же… Привлекательно. Дилюк вырывает его из размышлений сладким поцелуем, мягко притягивая к себе; раскрасневшийся Кэйа ахает от удивления, не успевая отвечать, и тут же зарывается свободной ладонью в его волосы, чтобы медленно стащить с них резинку. Это безумно приятно — ощущать, как рассыпаются мягкими локонами аккуратно собранные пряди, как путаются в пальцах и обрамляют красивое лицо. Кэйа прижимается ближе, проводя языком вдоль ровного ряда зубов; Дилюк ловит его своим, проскальзывая с разных сторон, а потом прикусывает — резко, до крови, слизывая стекающие капли. У Кэйи мутнеет рассудок от нежности вперемешку с болью, дрожат руки и неистово громко бьёт кровь прямо в уши. Боже, только бы это не кончалось. Они заваливаются на траву, больно сталкиваясь зубами и носами. Капитан кавалерии ухмыляется, слизывая кровь с собственной разбитой губы, и, нависнув, склоняется в тёплом и ленивом поцелуе, ловя глубокое дыхание ртом. Дилюк тянет его на себя, обнимая сильными руками, скользит по плечам и груди горячими касаниями, позволяя делать с собой всё, что угодно, если только тоже самое позволят и ему. Кэйа шепчет ему в губы слова любви, еле касаясь их, клянётся быть бесконечно преданным и любить, любить до остановки сердца, до нехватки воздуха, до чужого копья в собственной груди; смотрит так, словно вверяет в эти изящные руки всю свою жизнь. Дилюк сам не замечает, как соленые дорожки начинают стекать по его лицу, а обеспокоенный возлюбленный мягко убирает их губами, прижимаясь грудью к груди и соединяя стук двух сердец воедино. Дилюк по-настоящему рыдает, притягивая брата ближе и зарываясь носом в синие кудри, ищет тепла и касаний в каждом неловком жесте. Ему шепчут всякие бессмысленные глупости, гладят по голове и влажно целуют в приоткрытые губы; он отвечает автоматически, ища в них спасения от одиночества и разлуки. — Клянусь, я никогда больше не покину тебя, — неожиданно произносят ему в самое ухо, прихватывая зубами мочку и касаясь её языком. — Я люблю тебя больше жизни, — шепчут где-то под изгибом челюсти, тут же проводя там острым носом и зарываясь в живое тепло, — пожалуйста, я сделаю всё для тебя, — обещают, касаясь лбом лба и опаляя тяжёлым дыханием приоткрытый рот. Дилюк смотрит на него с доверием и любовью; глаза все еще влажные, но безумно ясные и сияют ярче всех звёзд на высоком небосводе. — Спасибо, — говорит тихо, оглаживая по волосам со щемящей нежностью в каждом движении пальцев. «Он любит тебя, придурок» — Можно, я?.. — Тебе можно всё. Рагнвиндр приподнимается на локтях, и, кладя руку на заднюю часть шеи удивлённого Кэйи, сближается с ним до считаных миллиметров. На его губах играет уверенная ухмылка, и Альберих просто не может ей противостоять. Кэйа целует жадно, влажно, касаясь его языка своим и не оставляя между ними кислорода; Дилюк же отвечает со всеми чувствами, что вообще у него есть, в глубине души поражаясь собственному бесстыдству. Им жарко, несмотря на ночную прохладу: все тело горит от прикосновений и шарящих под расстегнутой, разбросанной в разные стороны одеждой жилистых крепких рук. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я любил тебя с чертового отрочества, — быстро и спутанно шепчет жмущийся к нему Кэйа, покрывает подрагивающее горло мокрыми поцелуями, оттягивает в сторону серый воротник и пятнает светлую кожу следами укусов. Их рубашки расстегнуты практически до конца, но капитану кавалерии, очевидно, очень нравится так: он пересчитывает ребра пальцами одной руки и под конец сжимает небольшой твердый сосок, вызывающе виднеющийся под тканью, заставляя мужчину под ним выгнуться. Дилюк стонет, абсолютно не скрываясь — громко, во весь его немного охрипший голос, и Кэйа просто обожает красть эти звуки с его губ, затыкая на время глубоким поцелуем. В конце концов пиро маг лишается и рубашки, лишь немного поводя плечами из-за коснувшихся обнаженной кожи родных и теплых рук. Брюки Кэйа стаскивает быстро, вместе с мокрым бельём и сапогами, оставляя валяться где-то сбоку. Абсолютно голое тело обдувает прохладный ночной ветер, и Рагнвиндр покрывается мурашками; его член, позорно вздернутый кверху, немного дёргается от внимательного, до мелочей изучающего взгляда. Раскинувшийся на собственной верхней одежде светлокожий, пахнущий виноградом и возбуждением раскрасневшийся и доступный Дилюк заставляет рыцаря сглотнуть. Брюки давят почти что болезненно; он разводит в стороны тонкие длинные ноги и опускает руку на пах, быстрым движением размазывая по стволу смазку и заставляя брата простонать. — Ты невыносим, — шепчет Рагнвиндр, позволяя поднять одну из ног и проникнуть в себя пальцами — до последних фаланг, глубоко и практически не больно; до хруста выгнутой спины и судорожно-довольного стона. Кэйа смотрит удивлённо, раздвигая податливые стенки быстрыми движениями, и переводит непонимающий взгляд на стыдливо алеющие щеки. — Я… Знал, что это случится, и… господи, просто заткнись, — закрывает лицо руками красноволосый, на что губы мужчины рядом расползаются в довольной улыбке, а глаза загораются хитринкой. — Ты что, ждал меня?.. — игриво произносит он, растягивая слова и заставляя Дилюка устало простонать. — Нет! Кто тебя вообще, ах… ждать будет… — выдыхает он, кидая хмурые взгляды из-под сведенных к переносице бровей, и лишь следит за тем, как быстро хмыкнувший Кэйа расправляется с собственной одеждой. Загорелое и подтянутое тело выглядит слишком хорошо: Дилюк представляет, каково касаться ладонями этой груди и целовать виднеющиеся мышцы пресса. Закусывает губу, наблюдая, как пристраивается любовник, и с готовностью выгибается навстречу, подставляясь под умелые руки; когда же он входит полностью, рот как-то сам по себе распахивается в тихом хрипе, а глаза от удовольствия закатываются куда-то под верхнее веко. Кэйа держит его за бёдра крепко и уверенно, глубокими толчками вбиваясь внутрь, смотрит сверху вниз; он слишком долго мечтал об этом, чтобы сейчас в чём-то себе отказывать. Склоняется над красноволосым, закидывая не находящие себе места руки к себе на плечи, и прижимается своей грудью к его, немного потираясь и глубоко целуя. Дилюк подмахивает бёдрами и отвечает невпопад, ощупывая горячими пальцами крепкую спину; в клетке из ребер сердце плавится от осознания того, насколько же похорошел Кэйа. Поцелуи долгие, тягучие, раззадоривающие нарастающий внутренний жар; стоны они единогласно предпочитают глушить чужими губами и языком. — Вам хорошо, мастер Дилюк? — издевается рыцарь, отстраняясь от него, и нарочно ускоряется, входя по самое основание. — Нет! Ты… Ах… Ч-чёрт, я не… — голос сбивается, прерываемый стонами; в конце концов красноволосый тонет в крике, чувствуя что-то безумно горячее внутри себя и изливаясь на живот. Кэйа обессиленно выходит из него и падает сверху; Дилюк даже не препирается, потому что у него нет сил на выяснение отношений — максимум на то, чтобы лежать голыми под открытым небом, лениво целуясь в объятиях друг друга. Но это, конечно, позже. Мужчина на нём дышит загнанно, но взгляд у него бесконечно довольный и спокойный, будто бы он всего уже в жизни добился. Рагнвиндр закатывает глаза и оставляет на его щеке целомудренный поцелуй — Кэйа сразу оживляется и спешит прижаться ближе, обнимает нежно, с заботой; гладит кончиками пальцев алеющие следы и ухмыляется самому себе, зная, что его обязательно отчитают за это утром. Если любовь выглядит так, думает Дилюк, то боги непременно его покарали. В голове как-то сами по себе рисуются сцены признания и слёз, где все эти абсолютно позорные вещи совершал именно он; и ладно бы в его рту побывало хоть что-то помимо виноградного сока, но нет. «Видимо, люди выживают из ума в свои лучшие годы», — решает мужчина, лениво поглаживая пристроившегося рядом Кэйю по синим волосам, торчащим в разные стороны, — «а, впрочем, ну и пусть» — Снова сомневаешься в своих чувствах? — интересуется капитан кавалерии, накручивая на палец алую прядь и улыбаясь слишком уверенно для того, кто задаёт такие вопросы. — Незачем сомневаться в том, чего не существует, — игнорируя подколку, пожимает плечами Дилюк, — ты же знаешь, между нами ничего нет. — Знаю ещё как, — видно, что Альберих сдерживает смех, — ничего и даже меньше. — Абсолютно ничего, — лениво продолжает Рагнвиндр, обнимая брата за шею. — Только ненависть и немного секса. — Из-за тебя мои слова выглядят как шутка, — вздыхает, быстро утягивая раздражающий элемент в тёплый поцелуй. Кэйа смеётся ему в губы, бормоча что-то про клевету, но Дилюк уже не слушает его, проваливаясь в нежность с головой и закрывая глаза на всякий случай. Мало ли что.