когда умирает последний серафим.

И все же, стоя перед лужей крови, как силуэт отразившейся на шершавой поверхности бетонной стены, оставшейся от человека, которого и человеком то назвать опекун не смог бы, Оливер был в смятении. Смотря на всю эту картину, он невольно задумывался, насколько хрупка жизнь человека в сравнении с чем-то свыше, и не важно, что есть это Свыше - силы, непостижимые простому люду или заряженный дробовик. Еще пару недель назад он не смог бы и представить подобное, но его волновало немного другое : как он смог прийти к такому? - Можно мы уедем сегодня? Шестилетний Оливер стоял перед маленьким бугорком свежей сырой земли. Тень от дерева едва доставала до него, но несмотря на это, ему было нестерпимо холодно, словно вокруг был суровый январь, а не знойное начало лета. Ветер продувал его под тонкой тканью желтой футболки, задевал его светлые локоны и гладил мягкие щеки, но не смотря на теплоту его, он словно обжигал холодом тело мальчика. Коленки того были запачканы землей и травой, на которой тот долго сидел, а черные шорты слегка задрались, пока он вставал. Дерево позади отбрасывало причудливые тени на присыпанную землей коробку, которую Ол пару минут назад положил в выротую опекуном ямку, напоследок бросив горстку земли из маленькой ладошки, отряхнув ее об свою чистую футболку. Лето началось с потери. Солнце светило ярче обычного, а трава была как обычно зелена. Оливер так любил выбираться из маленькой квартиры в центре в этот маленький домик неподалеку от большого широколиственного леса, всегда поражавшего своей зеленой окраской и светом, царившим там независимо от времени года. Особенно Оливеру нравилось там в апреле, когда наконец стаял снег и все вокруг было свежим и сырым - он ловил лягушек, выращивал головастиков и просто наблюдал за обитателями чистых лесных луж, больше похожих на болота, но особо не отличавшихся своей глубиной. Летом там было тоже совершенно прекрасно - солнце светило и грело сквозь листья дубов и светлых берез, а трава была на удивление мягка и тепла. Если пройти глубже в этот светлый лес, то можно выйти к крутому песчаному оврагу, на дне которого протекает широкая река, больше похожая на озеро, но светлая, словно впитывающая весь свет, падающий на ее поверхность. На противоположном берегу оврага начинался темный лес, состоящий из громадных сосен и елей, корни которых прорастали до самого дна его. Этот лес был полной противоположностью родному для Оливера - темный, словно скрывающий страшную тайну, он всегда пугал мальчика, как пугала его глубина, высота и темнота. Он представлял лес как высокого мужчину с черными, как сырая земля, волосами и одетого в корону из еловых иголок, почему-то совершенно черных. Такое клише вызывало панику и страх в сердце мальчика все те годы, что он выбирался сюда. Этот берег всегда дарил ему спокойствие и время подумать, он находил уединение, лежа на нагретом солнцем песке возле прозрачной зеленоватой воды. Зарывая пальцы в теплый песок, глядя на гладь реки, он старался не поднимать взгляд на противоположный берег - он казался ему несчастным, словно корни, проросшие его насквозь, имеющие мотив лишь дотянуться до живительной воды, в воображении Оливера приобретавшие злые надежды, удерживали его на месте, не давая воли. Но подобные рассуждения всегда прерывались, когда твердый лоб его Лучика касался его плеча. Рыжая шерсть его всегда была в чем-то испачкана и приходя домой он по обыкновению стряхивал кучи песка на деревянный пол маленького домика. Оливер часто гадал - откуда же приходит этот неугомонный пес? Топая короткими лапами, он всегда неизменно бежал сначала наверх по деревянной лестнице, потом обратно и вновь выбегал на улицу, ища хозяина. Прыгая на кровать к сонному еще Оливеру, он приносил в комнату запахи леса и холодной воды, словно проводник между мальчиком и внешним миром. Спешно одеваясь, Оливер пробегал по лестнице и мимо готовящего завтрак опекуна, бежал мимо широких дубов, мимо светлых берез, то и дело оглядываясь - бежит ли рядом верный друг? И всегда было приятно видеть несущегося вслед за ним на коротких лапах Лучика, сияющего от счастья. Скатываясь по песчаной стенке оврага, подбегая к воде, но никогда не прыгая в нее - опекун настрого запрещал купаться без него. А вот пса это вовсе не смущало - он с разбегу прыгал в мутную воду, нарушая спокойствие ее своим громким плеском об водную гладь. Бултыхаясь в зеленоватой реке, он не понимал, почему хозяин не резвиться с ним. В такие дни Оливеру было особенно хорошо и тревоги его обходили стороной, чего не скажешь о его опекуне, который всегда чересчур переживал, когда тот в созерцании подобного вида забывал прийти на обед. В тот день все было иначе. Его не разбудило цоканье когтей по полу, ему не пришлось прятаться под одеялом, чтобы доставить невероятное наслаждение псу, так любившему служить будильником. Проснувшись, Оливер еще долго смотрел на белый потолок, ожидая топота коротких лап, но напрасно. Лучик не осветил это утро. - Виктор! - запрыгивая на белоснежную кровать опекуна, выкрикивал Ол. Он тряс его за плечо, стягивал одеяло и тянул за руки в попытках разбудить все еще не проснувшегося парня.- Вставай, соня, сколько же можно еще спать? - Черт возьми, я проспал твой завтрак? - неохотно вставая, вдруг понял Виктор. Обычно, он вставал раньше его и всегда был готов сам разбудить мальчишку, но сегодня все было иначе. - Прости, Ол, я сейчас встану и все приготовлю, не волнуйся. - Где Лучик? - задал Оливер самый главный вопрос, волновавший его куда больше, нежели завтрак. Он был обеспокоен не на шутку,ведь раньше никогда не случалось подобного. - Что? - переспрашивает Виктор, спешно надевая широкие штаны, будто сделанные под него. Подобный мелкий вопрос даже не остаётся у него в сознании, словно что-то совершенно не значимое и призрачное, не материальное, но звук и само явление голоса заставляет переспрашивать. - Ах, Лучик...я не закрывал его дверцу сегодня, Ол. Взглянув на мальчика, он увидел на детском лице озабоченность и сильное волнение, но природы его не понимал. Янтарные глаза словно помутнились от переживаний, казалось, их обладатель был крайне испуган за судьбу своего маленького друга. В попытке как-то успокоить и обнадежить подопечного, темноволосый мужчина добавил, после недолгого молчания : - Не думаю, что тебе стоит переживать об этом, он всегда возвращается. Возможно, он просто уснул где-нибудь и сейчас нежится в сонном блаженстве. - накидывая белую рубашку на голое тело, легко говорил Виктор, чувствуя неприятный осадок где-то в желудке и легких. Отведя глаза в сторону, он заметил взгляд мальчишки, все также обеспокоенного пропажей любимца. - Если он не вернётся до обеда, мы сходим и поищем его, договорились? Виктор склонился к лицу подопечного, положив широкие ладони на хрупкие плечи его, показывая этим свою поддержку. Их взгляды столкнулись и Оливер наконец просиял, а вслед за ним просиял и опекун, обрадованный переменой настроения мальчишки и удаче своих убеждений. Ол всегда безоговорочно доверял Виктору и сейчас был полностью уверен в том, что до обеда его Лучик вернётся, такой же веселый и пахнущий речным илом. - Договорились. - лицо мальчишки расплылось в искренней улыбке, что придало уверенности и Виктору. Как странно зависило его настроение от этого ребенка, но, думал он, это легко объяснимо - Оливер заменял ему семью, которой был обделен старший из них и именно в Оливере он видел свое продолжение, все свои усилия он прилагал к воспитанию этого маленького парнишки и заботу свою отдавал лишь ему. Несмотря на свой довольно юный возраст, парень уже осознавал свою ответственность и долг перед Оливером, а также перед своей совестью и уважением других. - Тогда сегодня на завтрак блинчики, Оливка. - широкая рука потрепала мягкие локоны маленького мальчика, которые пахли медовыми хлопьями и теплым молоком. Одетый в ночную рубашку с забавным зайчиком на груди, мальчик стоял и гладил любящим взглядом небритое лицо опекуна, предвкушая теплый солнечный день и вкус превосходных блинчиков с малиновым вареньем. Что может быть лучше и приятнее? Грудная клетка, раздавленная в нескольких местах, с тяжестью поднималась и опускалась в такт хрипящему дыханию, вырывающемуся из перекошенной мордочки. Ноги собаки превратились в ломанные палки, а грудь ее была похожа на бугристый рельеф, впалый в некоторых местах, отчего сосдавалось ощущение, что внутри пса - пустота и ломаться там нечему. Шерсть, залитая темной кровью слиплась и была испачкана в дорожной пыли, песке и грязи, а глаза животного, метавшиеся до этого момента по сторонам, обратили все свое внимание на мальчика, сидящего перед ним на коленях, а из перекошенной пасти впервые вырвалось скрипучее скуление, нарушавшее няпряженную тишину. Помоги. Как? Как я могу помочь тебе? Помоги. Помочь тебе? Как возможно? Я бы так хотел тебе помочь. Я хотел бы тебе помочь. Я хотел бы. Я хотел? Помоги. Что мне сделать? Что я могу сделать для тебя? Чем помочь? Я не ты, как я тебе помогу? Мне больно. Я знаю! Я знаю! Я не хочу этого! Если бы я мог помочь тебе, я бы так и сделал, я клянусь! Может ли Он помочь нам? Мне больно. Тебе больно? Почему? Почему тебе больно? Я сделал тебе больно? Я причастен? Я? Я не знаю. Скажи мне что-нибудь. Избавь меня. От чего? От чего избавить тебя? Я могу? Как тебе помочь? От чего избавить? Избавь меня. Избавить. Избавить тебя. Избавить ТЕБЯ. Кого тебя? Где ты? Кто? Кто? Кто? Избавь. Хорошо. Треск черепа был похож на треск деревяшек в печке, около которой зимой бывало грелся Оливер или на разлом толстого льда над мутной речкой. Руки были в грязи и пахли чем-то очень тухлым и неприятным и слегка саднили от неприятной поверхности, кою держали его нежные ладошки. Без головы Лучик был сам на себя не похож, этот безбашенный пес всегда был сорви головой, но до такой степени... Он избавил его от мучений, как его и просили. Его попросили - он сделал. Все просто. Но почему тогда желудок упал куда-то вниз, а сердце бьётся так быстро? - О? - Валентин отпустил свою голову вниз, на стоявшего рядом мальчишку с грязными коленками, так и не успевшему поесть блинов, с заботой приготовленных мужчиной. - Ты уже хочешь уехать? Ребенок не отрывал глаз от темного бугорка, выглядевшего словно плешь на поляне зеленой травы и высоких деревьев. Плешь на счастливом и беззаботном детстве. Ветер трепал его одежду, светлые волосы, нежную кожу, тонкие руки. В руках он держал сорванный где-то бледный цветок мать и мачихи, так и не ставший белым рассадником семян, по осени разлетавшимся вокруг. Ветви качались и играли тенями на маленькой могилке, словно насмехаясь над скоротечностью жизни им не подобным. Солнце было неизменно и беспощадно - в то время, как ему следовало бы скрыться, оно светило во всю свою силу, издеваясь, улыбаясь кривой улыбкой гнилых зубов. Виктор присел на корточки и вогрузил свои руки на плечи ребенка, смотря в его заплаканные глаза. - Ты не виноват в его смерти, Оливер. Ему там будет лучше, он бы хотел этого. - опекун одним движением головы стряхнул с лица темные пряди, прилипшие ко лбу. Казалось, мальчишка взревел пуще прежнего после упоминания того, что пес мертв, но все так же остался молчалив, не издав до сего времени ни единого всхлипа. - Ты веришь мне? Ол смог лишь мягко кивнуть, пытаясь доказать свое доверие к опекуну без слов, но выражая всю свою искренность, возможную для такой ситуации. Виктор встал, потрепал ребенка по светлым волосам и взял его за маленькую ручку, казавшуюся крошечной в его широкой ладони. Кулачком утирая оставшиеся слезы, Оливер посмотрел на опекуна и уже громче и радостней произнёс: - Мы можем сегодня поехать домой? Мне здесь больше не весело. - и в контраст своим прежним словам, улыбнулся, щуря глаза от яркого солнца. Виктор не решился противоречить ему и просто повел Оливера домой по дороге без тропинки, ведь здесь никто не ходил уже долгие-долгие годы. Все вещи, взятые с собой не превышали объем одного чемодана. Поезд пыхтел, грохотал и, трясясь, быстро уезжал прочь от домика, что оставался в одиночестве стоять на широкой поляне, ожидая нескорых визитов. Серди кучи луговых цветов, неизменно тянувшихся к солнцу, средь высоких дубов и кленов, оруживших хрупкую постройку в крепких объятиях, среди жужащих шмелей и полосатых пчел, носящихся от одного цветка к другому, среди всей прелести, окружавшей его, домику всегда было одиноко. Одиноко было и осенью, ведь птицы, будившие его постояльцев, перебирались поближе к теплу, оставляя в одиночестве бедный домишка. Деревья сбрасывали свою пеструю и необычайно яркую листву, что превращалась со временем из разноцветного ковра в грязь под ногами, и словно нежелая компании покинутого дома, готовились ко сну. Об участи цветов и их помощников, домик предпочитал не задумываться. Он не любил думать об окончании и расставании, не зная, что та же участь и его ждет, только размышления над этим ему не помогут. Скучает ли дом, когда стоит пустым? Когда снег скрывает его под плотным одеялом, а дорожку никто не приедет почистить. Когда ветер гуляет по комнатам, словно хозяин, а печку никто больше не затопит? Когда дрова гниют в сарае от сырости, думают ли они о конце? А снег, тая по весне, знает свою участь, но выпадает с каждым годом, ведь избежать этого ему не удастся. - Расскажешь сегодня о Метах? Голосок перебивало мерные лязги железных путей и стук чемодана об полки. На столе лежали желтые яблоки, совсем недавно сорванные с яблони перед домом, что росла там, кажется, со времён динозавров, теплые булочки-сердечки, купленные в привокзальном ларьке у продавщицы с ярко-рыжими волосами и синим фартуком, прошлогодний компот, перелитый в литровые баночки и резко пахнущая жижа, которая всегда была для Виктора необходимостью в подобные моменты. За всю поездку, он так и не успел к ней притронуться, да и вряд ли особо этого хотел, занятый однотипным видом за окном - лес, лес, лес. Сначала Оливер тоже пытался смотреть на эти бесконечные ели и сосны, но серость подобной картины быстро надоедала ему и тот начинал искать себе новое развлечение. День пробежал так же быстро, как поезд бежал мимо одиноких избушек, давно уже никому не принадлежавших. За окном то и дело мелькали фонари, что свидетельствовало о приближении к следующему городу. Виктор уже начал расправлять подопечному постель, но услышав просьбу, словно вышел из транса, оживился, засиял и, словно щебеча, ответил: - Давно ты не просил, Ол. - Виктор поправил простынь так, что бы она не скользила и сел, опираясь на нее руками. Оливер последовал его примеру, укрыв ноги легким пледом - в поезде холодало и голые ступни ребенка начинали щекотно мерзнуть. - О чем я еще не рассказал? Все детство, котороев состоянии был помнить Оливер, он провел вместе со своим опекуном. Тот был не особо старше него и годился ему только лишь в старшие братья, но никак не в отцы. Когда они стали жить вместе, Ол не мог вспомнить, но по рассказам старшего, на тот момент мальчику было всего три года, а опекун его лишь недавно приступил порог совершеннолетия. Жилплощадь у молодого парня была небольших размеров, но давала возможность содержать маленького ребенка и себя самого, а работы у него, как таковой Оливер никогда не замечал, но не смотря на это, Виктор всегда приносил деньги в семью, которых хватало на их обеспечение. Когда он приходил домой после этого, от него пахло чем-то неприятым и душным и, в контраст этому, резкими мужскими духами, совершенно отличающимися от его обычных, а также кожанными креслами и старостью. Перед этим он по обыкновению исчезал на день или ночь, предварительно оставляя с подопечным любезную соседку из квартиры напротив. Она была милой старушкой с больными ногами, вечно носившая с собой маленькую сумочку и пахнущая домашним теплом и валидолом. Часто в такие дни старушка приводила его к себе, чтобы успеть сделать дела по дому, а под вечер готовила самые вкусные блины - тонкие и легкие, каких он не пробовал ни у кого. После таких дней, Виктор обычно был молчалив и редко выходил из комнаты, но вскоре возвращался к своему обычному поведению и часто шутил, пытаясь разогнать навеянную им же атмосферу, ради того же он и рассказывал подопечному истории о Метах. Оливер рос на этих историях, как остальные дети на сказках. У опекуна всегда находилось что-то новое, что он мог рассказать любопытному и заинтригованному ребенку. Как рассказал Виктор, Меты являлись особенными людьми, которых в старину уважали и почитали, словно богов. Но несмотря на это, те жили отдельно от людского общества, не нуждаясь в нем. Излишний интерес к их способностям вызывал у них опасение, которое простые люди понять были неспособны. Меты собирались общинами себе подобных в глубинах хвойных лесов, стараясь скрыться от нежелательных гостей, но с охотой помогали людям в их проблемах, убежденные в том, что жизнь нам дана, чтобы прожить ее для другого человека. Они обладали тем, что для обычных людей было недоступно - способностью управлять и изменять чужие тела, которую изначально приобрели ради исцеления людей, защиты их от более сильных врагов и помощи в охоте. Но люди вскоре перестали считать помощь Мет чем-то, что им не положено, принимая ее как должное, а потом и вовсе решили, что они имеют все права на те же способности, что и лесные люди, которых они уже считали неразумными дикарями, используя их как инструмент по достижению своих целей. Поселения Мет перестали быть безопасными и уединёнными - люди лезли к ним в деревни с вопросами и просьбами о даровании им своих способностей, не принимая простую правду, заключающуюся в том, что передать свои способности обычному люду они были просто неспособны. Устав от отвержения, люди начали осознавать всю опасность, исходящую от "иных" людей, которых ранее считали божественным посланниками. Страх и обида на этот народ заставили простых людей гнать их из обжитых деревень и родных им мест еще глубже в леса, лишь бы больше не вспоминать об их существовании и не жить в страхе. Подобное стечение обстоятельств заставило Мет скрываться от людского глаза, полностью забыв про свои настоящие намерения - жизни для других. Все детство Оливер слушал эти истории и мечтал о том, что когда-нибудь Меты перестанут жить отшельниками и вернутся в общество. Ему было по-настоящему жаль необычный народ иных людей с большими способностями, вынужденных скрываться в лесах вдали от цивилизации. Иногда, он задумывался : правдивы ли истории об этих сверх-людях, посланниках бога? Каждая история берет где-то свое начало, разве эта - исключение? Тем не менее, когда Оливер начал взрослеть, сказки о иных людях как-то отошли на второй план, уступив место насущным проблемам. Десять лет летели с необычайной скоростью и Виктор даже не заметил, как время потремало их старый домик, а Оливер вымахал из маленького мальчишки, прячущегося за широкими джинсами опекуна в самостоятельного парня. Но не смотря на прошедшие годы, Виктор все также видел в нем свое продолжение и надежду на будущее - подопечный оправдал все лучшие ставки на него. Не смотря на одинокое детство, Оливер вырос в общительного парня, не отличавшегося от своих сверстников низкой социальностью. Честно говоря, у опекуна были некоторые опасения по этому поводу, но никакие страхи не оправдали себя. Сам же Виктор, казалось, не изменился - все тот же низкий темный хвост, падающий на спину чуть выше лапаток, все те же озорные серые глаза и мелкая щетина на линии подбородка, придающиая ему особое обаяние и шарм. Ни морщины, ни другие возрастные изменения не нагнали его, чему подопечный его был крайне озадачен, нередко задаваясь вопросом, возможно ли такое? За окном стоял декабрь, наступивший совершенно незаметно и являлся крайне нежеланным гостем : с каждой весной воспоминания о диком холоде и необходимости прятаться от него под кучей слоев теплой одежды словно стирались из памяти, так что с наступлением новой зимы люди были обречены снова удивляться нагрянувшим без приглашения морозам и пытаться понять, как раньше переживали эти непростые времена. Снег падал на и без того заснеженные улицы, кружась и попадая при каждом порыве метра в свободный полет. Солнце зимой светит ярче чем когда-либо, но сегодня затянулось облаками, а солнце постепенно уползало за западный горизонт, так и не выполнив свою работу и явно этого стыдясь. Железная дверь в прихожей громко хлопнула, за ней послушался щелчек замка и удар чего-то плотного об пол - Оливер сбросил рюкзак, пытаясь побыстрее освободить себя от школьных оков, ведь сегодня там было особенно невыносимо - ученики и учителя были словно отражением погоды за окном - вялые и неспособные ответить на учительские вопросы ученики и что-то бубнящие учителя словно не хотящие вести уроки, устало выводя мелом по доске различные слова. Спешно снимая ботинки, парень уже мечтал о кофе, которое с утра так и не успел выпить - Виктор запрещал ему даже думать о нем, так как считал, что оно вызывает слишком много проблем, но сам пил его с завидной постоянностью, словно все эти "проблемы" обходят его стороной. В те дни, когда Виктор уходил на свою непонятную работу, Оливер особенно любил за уединение, царившее в квартире. Кухня была пуста, как и ожидалось, так что поставив чайник кипятиться, упав в объятия кожанного кресла, стоящего возле стола вместо одного из стульев и достав из кармана брюк старый фотоаппарат, начал щелкать на нижнюю кнопку, служившую переключателем изображений. За сегодня новых фотографий не прибавилось, что немало огорчило парня - уже больше недели он пересматривал свои старые фото, на которых были в основном изображены случайные люди в самые неожиданные моменты, расписанные матами и подписями гаражи возле типичных пятиэтажек с одной лишь сгнившей детской площадкой перед домом, состоящей в основном из качелей и ржавой горки, а также поезда и другие быстрые объекты на фоне неподвижных веками мест. Фотографировать Оливер любил, но не считал своим хобби - для этого по его мнению ему не хватало ни денег, ни умений, да и фотограф с дрожащими руками - позор советского союза. Доисторический аппарат времен еще его деда покорно хранил эти странные фотокарточки, не выдавая никому свое секретное содержимое. С громким свистом и гудением, похожим на звуки майского жука в спичечном коробке, чайник вытолкнул свою же кнопку вон, оповешая о своей готовности служить верой и правдой своим хозяевам. Дверцы шкафа открылись со скрипом, больше похожим на чей-то короткий визг и представили людскому взору разнообразие продуктов : сахарница, угощения и разнообразие чаев, которым Виктор старался заменить подопечному запретную вещь. Возникает проблема : а где же само кофе? В то, что Виктор решил изменить своим привычкам, Ол не верил - уж слишком доверял он своему младшему сожителю, что бы вот так нагло прятать от него вещи в их общем доме. Пошарив рукой по высокой полке, нечаянно сбив пару баночек и коробок с различными приправами, которые хранились там еще с незапамятных времён, он все же додумался подставить стул. Тут же на глаза попалась гладкая банка с черной крышкой и знаком известной марки растворимого кофе, в которой было катастрофически мало содержимого. Огорченно и раздраженно Оливер с громким звуком поставил банку на кухонную тумбу, на секунду испугавшишь его, но тут же выругался про себя и прошел в прихожую, по пути расстроенно застегивая ремень обратно. Неохотно натягивая ботинки и черную шапку, он снял с крючка серебристый ключ с забавным брелком в виде первой hello kitty в синем кобинезончике из коллекции, попадающейся в шоколадных яицах. Захлопнув дверь, он спешно спустился по лестнице, так как лифт не работал вторую неделю и наконец вывалился из серого подъезда. Снег уже перестал идти, но в напоминание о себе оставил новый тонкий слой пушистой ваты, отлетая от черных ботинок с удивительной легкостью при каждом шаге. Температура на улице была чуть ниже нуля, так что сырой снег хрустел под ногами, словно мурча как уличный довольный кот, которого кто-то впервые приласкал. Несмотря на тепло, нехарактерное для конца декабря, из носа то и дело вылетал почти прозрачный пар, завораживая и удерживая на себе внимание парня. Магазин, к которому он направлялся, находился буквально в двух минутах ходьбы от его дома, так что поход за кофе не предвещал никаких бед. Заранее взятые деньги лежали в кармане пальто, их парень еще перед выходом из подъезда тщательно пересчитал несколько раз, так что сейчас был абсолютно уверен в своем успехе. Стоя возле полки в магазине, Оливер был неприятно удивлён тому, насколько же дорогое удовольствие, это ваше кофе по утрам. Холодильники рядом гудели, коляски скрипели о гладкую белую плитку, корзины то и дело брякали ручками о свои же бока, а люди изредка переговаривались меж собой. Услышав разговор совсем рядом, Оливер инстинктивно повернув голову влево, оторвавшись от созерцания цен на желтых листочках. Рядом стоял парень с черными волосами по подбородок, собранными в низкий хвост, а рядом с ним стоял внушительного вида мужчина лет сорока, голос которого и привлек внимание Ола. - Почему мы вообще поехали именно сюда? Тебе так хочется поиздеваться над старым человеком вроде меня? - у мужчины был низкий и словно шепчущий голос, похожий на какого-то актера озвучки старых и мощных вождей. Обращался он с насмешливым выражением, но в речи его проскакивали усталые нотки старого человека. - Помолчи, Костя, я не ради тебя сюда хожу. И не делай из себя старца, ты все еще годен мне в спутники и годен будешь еще очень-очень долго. - кажется, парень тоже выбирал из разнообразия красочных банок с кофе. Взяв одну баночку, он разворачивал ее, проводил пальцем по наклейке и ставил обратно и повторял этот цикл, видимо, уже далеко не с первой банкой. Видимо заметив наконец то, что ему было нужно, парень восторженно двинулся по направлению к нему, немного задев рукой Оливера, сначала не заметив его. Положив банку в корзину, он обернулся и виновато сказал, обращаясь к парню. - Прости пожалуйста, я тебя не заметил. - незнакомый парень слегка улыбнулся и не дожидаясь принятия его извинений развернулся к своему спутнику, направившись в отдел с фруктами. Во внешности его что-то очень удивило Оливера, но что тот никак не мог понять. Решив взять то же кофе, что и тот парень, Оливер наконец отправился на кассу. И очень об этом пожалел. - Боже. - откашливаясь и старательно пытаясь выплюнуть остатки кофе, произнес Оливер. Кофе оказалось совершенно невыносимым и крепким настолько, что даже с тремя ложками сахара было отвратительно горьким. Потратив на эту гадость свои последние деньги, Ол не придумал ничего лучше, чем сделать вид, что купил банку в подарок своему опекуну, в надежде на то, что потраченное вернётся волшебным ( или не очень ) способом. Проведя весь оставшийся день за компьютером, Оливер был безумно рад, когда в замке повернулись родные ключи. Выбежав в коридор, он подметил то, что за окном уже довольно темно, а опекун обычно возвращается тогда, когда начинается светать. Дверь открылась и в комнату наконец зашел Виктор, принеся в квартиру запах кожаных кресл и мужских духов, а также холодный воздух пронесшийся по полу, заставивший голые ноги Оливера сжаться в попытке согреться. - Привет, Оливка. Ты сегодня уже поужинал? - по Виктору было видно, что тот был измотан сегодняшней работой, но в интонации он этого никак не проявлял. - А то я собирался сегодня наготовить нам чего-нибудь. - Еще нет, я тебя ждал. - Оливер перехватил пакеты из рук опекуна и понес их в кухню, чтобы разобрать продукты по их местам. В белых пластиковых пакетов с благодарностью покупателю лежало светлое розовое мясо, хурма, вино и много необходимых продуктов. - А что ты вообще собираешься готовить? Ты выглядишь уставшим, может, я помогу тебе с готовкой? - Было бы неплохо, если, конечно, будешь помогать мне, а не мешаться под ногами, съедая половину из ингредиентов. Тесто, кстати, вредно есть сырым, ты помнишь? - разобуваясь, говорил Виктор. Снимая верхнюю одежду, он спешно направлялся в ванную комнату, попутно говоря с подопечным. - Я сначала в душ, а потом можем заняться готовкой. И надень лучше носки, а то заболеешь - пол то холодный, не лето же. - Хорошо, хорошо. - выкладывая продукты на стол, отвечал Оливер, про себя отмечая дальнейшее их направление. С радостью среди привычных продуктов заметил шампиньоны, но так и не сумел их открыть. С кухни Оливер не сделал ни шагу все то время, что опекун принимал душ. Стрелка часов медленно двигалась к десяти вечера, а носки так и не появились на ногах парня. Когда дверь ванны наконец открылась с громким скрипом, в дверь неожиданно позвонили : два коротких звонка и третий протяжный - кнопку жали до тех пор, пока Виктор, облаченный лишь в полотенце на поясе, не открыл дверь, по привычке не смотря в глазок. Тут же в квартиру ворвался дикий шум, агресивные разговоры группы людей, из которых Оливер ничего не мог понять и смеющийся голос Виктора. Подумав, что внезапно нагрянули друзья или коллеги опекуна, Ол выглянул в коридор, стоя в одной лишь объемной белой футболке и черных трусах. К затылку темноволосого мужчины был прижат пистолет, а руки его были связанны ремнем возле спины мужчиной в маске, скрывающей все лицо, исключая лишь глаза. Около пяти людей ворвались в квартиру, видимо, успев сломать дверь и наследив в гостинной сырыми ботинками. Виктор что-то говорил, уверенно улыбаясь и видимо пытаясь отшутиться от этих мужчин в форме, но видимо неудачно. - Ребята, как-то невежливо вот так врываться в чужую квартиру. Да и мне стоило бы одеться, не думаете? - Заткнись, пожалуйста. - приставив пистолет еще ближе к затылку мужчины, сказал незванный гость. - Где ребенок? Он такой же, что и ты? Тут же другой мужчина, более худощавой комплекции и похожий глазами на персонажа Тима Бёртона, схватил Оливера за шкирку футболки и рванул его вперед, выводя в гостинную. Увидев это, Виктор перестал шутить и улыбаться, что сразу заметили мужчины в форме, немного насторожась. - Закрой глаза, Ол. Закрой. - тихо произнес Виктор. Оливер не почувствовал того, что называют " жизнь пролетела перед глазами", но явственно ощутил все свое желание продолжать жить. Испуганный, смущенный и находящийся в ступоре парень слепо последовал указанию Виктора, надеясь на скорое окончание. После громкого мокрого хлопка в ушах тонко запищало, а по лицу разлетелось что-то теплое и липучее. Еще сильнее зажмурив глаза, Оливер старался не думать о том, что там могло произойти, но подметил, что внезапно стало подозрительно тихо. - Ну, думаю, мне многое придётся объяснить, не так ли? - услышав это, Оливер тут же раскрыл глаза, безумно обрадованный просто возможностью слышать этот басовитый голос. И закрыл. И пообещал себе никогда больше не открывать.