Возвращение жизни

– Ты ужасен. – Что делать, Ник? Иначе никак, – Билл говорил спокойным голосом, однако на душе скреблись кошки. Ник, без помощи которого он не смог бы прожить эти несколько недель, не запустив своё небольшое хозяйство, открыто осуждал его, тем не менее, препятствовать не спешил. Ник волновался. – А если не выйдет? – Он гремел чем-то на столе, потому что сидеть без какого-то движения не получалось. – Как тогда поступишь? – Не знаю. Пайнс должен был прибыть с минуты на минуту. Погода выдалась замечательная, так что в пути проблем не ожидалось. Птицы надрывались, весело щебеча, а солнце светило так ярко, что Ник решил не раскрывать штору на окне в кабинете. Сайферу было всё равно – теперь солнце он мог узнать только по ощущению тепла на коже от его лучей. Он перестал видеть. Как для художника, внезапная слепота была для него тяжким ударом. Уверенность в себе опасно пошатнулась, и Билл, переживая свою трагедию первые пару дней, превратился в беспомощного калеку, отказываясь принять утрату зрения. Врачи бились над ним с ощутимым энтузиазмом, и Сайфер почти успокоился, веря в лучшее. Время шло, и совсем скоро несчастный художник тихо и покорно слушал одни и те же слова: «Это что-то нервное». Билл прекратил свои походы в больницу с поводырём-Ником. Диппер писал письма. За те два месяца, что они не виделись, Билл получил три толстых-претолстых конверта, на содержание которых упорно не хотел отвечать. Питая к юному другу-писателю самые тёплые и нежные чувства, Билл решил не сообщать ему о случившейся с ним беде. Ник и здесь не бросил товарища – читал ему письма вслух и кривил рот. Интуитивно Сайфер знал, что небезразличен Пайнсу, но эту тему они никогда не трогали. Билл просто отмалчивался, но Ник быстро всё просёк и теперь завидовал, сам не понимая, чему. «Боже мой, как противно-то», – комментировал он каждую прочитанную страницу письма, с замиранием сердца переходя на следующую, чтобы увидеть ещё больше трогательных и красивых слов, адресованных Сайферу. «Читай-читай», – настаивал Билл, слушая с мягкой внимательностью. И Ник читал. «Отвратительно, – он не позволял себе проникнуться до конца, чтобы не обозлиться. – Что это за буква?», – спрашивал Ник у вынужденного слушателя, и тот безошибочно называл букву, прекрасно зная почерк и представляя его в уме. Ник бесновался, бурча себе под нос, а Билл думал о том, как сильно он любит Диппера. И вот, пребывая в волнующем и тоскливом ожидании, Сайфер упрямо не желал признать, на что именно он надеется. Он рассчитывал на редкость случая, что, возможно, с приходом в эту комнату Диппера произойдёт необходимое изменение, благодаря которому вернётся зрение. Билл придумал себе выход из положения и, стиснув зубы, страшился реальности, отгоняя её прочь. Ник совершенно прав – это очень эгоистично со своей стороны поступать так с юным Пайнсом. Билл действительно не хотел взваливать на парня себя, калеку, зная, что тот не сможет сказать ему «нет». Да, ему неспокойно от подобных мыслей, но промолчать о своих чувствах, чтобы не обременять – Билл слишком жалел себя, чтобы отказаться от единственного утешения. «Чёрт побери, – думал он одним из вечеров, взбудораженный. – Если он умный, он сумеет отказать мне». Причиной возникших тревог служила короткая телеграмма в руках Ника, в которой Пайнс сообщил о скором приезде. – Я вижу его, - Ник отпустил штору. Сайфер неслышно вздохнул, собираясь духом. – Пойду. Не хочу присутствовать. – Он быстро поднялся со стула и, не дожидаясь ответа, спешно вышел из кабинета, оставив товарища одного. Билл переживал. Он старался сохранить спокойное выражение лица, но безотчётно хмурился и облизывал губы. Ему очень хотелось что-нибудь сломать, когда в коридоре послышались торопливые шаги. – Привет, негодник! – Знакомый голос вызвал трепет, радость и вместе с тем унылую опаску. – Ты заставил меня сильно поволноваться. Почему молчал? Ты ведь читал, я узнаю́ свою бумагу на твоём столе. Сайфер сидел, не оборачиваясь. К тяжёлой мешанине чувств прибавился глупый страх держать сейчас глаза открытыми, потому что, к своему ужасу, Билл разучился определять, в какую сторону он теперь «смотрит». Ему доводилось наблюдать за лицом слепца – при этом глаза того находились в постоянном движении, неосознанного для калеки, отчего в некоторой степени становилось жутко. В то время Билл и представить не мог, что подобное может случиться с ним; боязнь быть тем незрячим ввела его в лёгкое оцепенение в момент, когда Панйс решительно дёрнул штору в сторону. – Я ослеп, Диппер, – Сайфер сказал это на удивление ровным невозмутимым тоном, и на мгновение он ощутил спокойствие. – И, знаешь, я тебя люблю. Он был искренним в своих словах, и признание далось ему не так трудно, как он себе воображал. Только последующая тишина рвала Билла на части, и он подумал, что было бы неплохо умереть прямо сейчас. Голова болезненно загудела, и Сайфер готовился к любому развитию событий. Но художник никак не ожидал, что Пайнс тихонько протиснется между ним и столом, и без слов поцелует, взяв его лицо в свои ладони. В те секунды Билл совсем забыл о том, закрыл ли он свои глаза или нет, крепко вцепившись в парня. В его темноте незрячего мерцали огоньки – кровь прилила к голове. Он испытывал восхищение и не смог понять, расстроен ли сделанным Пайнсом выбором. Сердце стучало тяжело и часто. – Ты бы хоть на машинке мне набрал, – голос Диппера почти не изменился, но всё равно показался Сайферу приглушённым. Пайнс так поступил не из жалости, и, зная это, Билл ощутил приятное воодушевление. Всё было по-странному. Билл не прозрел, но необходимую поддержку получил. Он вдруг сильно устал. Его надежды не сбылись, однако он был слишком счастлив, чтобы от огорчения рвать на себе волосы. Диппер помог ему преодолеть страх, и теперь накопившиеся угнетённость и подавленность покидали Билла с каждым новым вдохом. – В следующий раз так и сделаю. – Я здесь надолго, – Диппер движением руки убрал Сайферу прядь волос за ухо. Билл по голосу чувствовал, что Пайнс улыбается, и сам он не мог не улыбнуться.

***

Добраться до кухни не составило труда: привычный маршрут не изменился, и новых препятствий не образовалось. Билл перемещался небольшими быстрыми шагами, слегка наклонив голову и с готовностью задевая руками предметы-ориентиры. Он всегда начинал с маленького кусочка стены, потом проводил пальцами по нижнему краю дверцы серванта, переходил на подлокотник любимого кресла, оглаживал лакированный угол столика, делал ровно четыре шага вперёд, натыкался на шкаф и уже после оказывался на кухне. И в этот раз всё было точно так же. Сайфер слышал о том, что слепые люди чувствуют себя не хуже зрячих, находясь в помещениях первый раз. Он не мог сказать о себе того же, ведь в собственном доме, прекрасно отпечатавшегося в памяти, невозможно растеряться, а новые места Билл больше не посещал. Зациклившись на слепоте, он позабыл обратить внимание на другие органы чувств. Билл не заметил, стал ли он лучше слышать или чётче различать запахи – он был убеждён, что темнота вокруг носит временный характер, и больше почти ни о чём не думал. Шрифт Брайля превратился для него в надоедливую мысль, что придётся его учить. Для Сайфера, видевшего печатные буквы и всё то, что воспринимается человеком исключительно благодаря глазам, выпуклости на бумаге оставались той системой, с которой он не хотел мириться и жить. Плеск воды подействовал на Билла ещё более удручающе, – Диппер готовил себе вторую чашку чая, в то время как сам он по-тихому страдал над первой. Ему по-настоящему были интересны новости, практически безостановочно рассказываемые парнишкой. В основном Пайнс говорил о Мэйбл, её последнем выступлении на сцене и теперь дружественных отношениях с Пасификой Нортвест. – Я думал, они убьют друг дружку, - признался Диппер, посвящая Билла в подробности. Сайферу нечего было рассказывать. Он вместе с Диппером возлагал надежды на составленный писательский план. Монолог плавно перетёк в обсуждение романа, для которого Пайнс никак не мог придумать конец. «Мне нужен взгляд со стороны», - сказал он. Вышла секундная заминка, и Билл сделал вид, попытался, по крайней мере, что ничего не заметил. Диппер продолжил уже о местной газете, которая согласна печатать его. – Сайфер, ты в порядке? – Парень внезапно замолк, протянул через стол руку и коснулся холодных пальцев Билла. – А ты? Билл ответил машинально, другими словами, сразу и не подумав. Эйфория от встречи давно растаяла, превращая Сайфера обратно в недоверчивого и осторожного человека, каким он успел стать за эти месяцы. Он ужасно утомился от бесконечных тревог, выдуманных им самим. К своему собственному стыду, он начал молча подозревать Пайнса, сомневаясь в его мотивах. И в то же время он точно знал, что Диппер ни при каких обстоятельствах не будет его обманывать. Хотя бы просто потому, что не умеет это делать как следует. Диппер тактично ничего не говорил, позволяя Сайферу немного придти в себя. У него всегда выходило безошибочно определять душевный настрой художника по его лицу. Про себя парень подумал, что из-за потери зрения Билл не стал выглядеть как-то иначе, что в его облике не появилось что-то такое, что сразу бы бросилось в глаза. Только если мрачная сосредоточенность и постоянное ощутимое напряжение, которое Билл бессознательно пытался скрыть. Пайнс терпеливо ждал, а Сайфер, нервничая, соображал, что сказать. Его мысли занимал тот факт, что для Диппера его слепота не была проблемой. И сознание того, что он будет тянуть своего любимого друга возникшими бытовыми задачами, образно выражаясь, ко дну, сильно удручало Билла, вызывая презрение к самому себе. – Что же я натворил, – безжизненно выдохнул Сайфер, облокотившись о стол. – Ты всё думаешь об этом, – Диппер выделил последнее слово, сжав Биллу руку. – Ну, что я тебя поцеловал, – судя по всему, он тоже переживал, так же не торопясь делиться собственными тревожными мыслями. – Думаю. – Я так сделал не потому, что ты в таком положении, – начал Пайнс с тихой уверенностью в голосе, – а потому, что люблю. И я поцелую тебя ещё раз, и ещё много-много раз, пока ты не перестанешь сомневаться. Ну, и после, конечно, тоже, – в конце он смутился. – Я не знаю, как лучше сказать. Проницательность Диппера всегда поражала Сайфера, и сейчас он, как и всегда в подобных случаях, улыбнулся, но с облегчением. – Я понял идею. Спасибо.

***

Был уже поздний вечер; Билл лежал в кровати один, удобно разместив руки поверх одеяла. Распахнутое окно, выходящее в сад, беспрепятственно впускало в спальню свежий ветерок и вместе с ним громкое пение птиц. Занавеска легко шелестела, и Билл с каким-то непонятным ему напряжением вслушивался в эти звуки. День выдался странный, и у Сайфера никак не получалось расслабиться. В конце концов он сдался, с головой накрылся одеялом и, лёжа на спине, забавы ради стал представлять себя мёртвым и полностью разобравшимся с этой жизнью человеком. Тем не менее, лучше ему от этого не сделалось. Сделалось совсем тошно. Спустя какое-то время за дверью раздались всё те же знакомые шаги, и Билл даже сел, думая о том, что могло случиться. Ему даже пришла мысль, что Ник мог устроить какую-нибудь пакость втайне от него с постелью Пайнса. Но Диппер заявился совсем по другой причине. – Мы же теперь любовники, – лаконично объяснился он, пробираясь через Сайфера к стенке. Тот ему ничего не ответил, только заметно повеселел и одновременно с тем растерялся. «Вычитал ведь где-нибудь такое», – Билл восторженно замер, слушая, как Диппер с усердием взбивает принесённую с собой подушку. В этом всём точно было что-то необыкновенное, удивительное и новое, с чем он до этого никогда не сталкивался. Пайнс, судя по его участившемуся дыханию, своей выходкой остался доволен не меньше Билла. Он был готов рассмеяться, негромко, без насмешки, просто от хорошего настроения. – Я самый счастливый человек на земле, – ни к кому не обращаясь, произнёс Диппер и, прежде чем Сайфер успел открыть рот, добавил: – с тобой. От лёгкого тычка в щёку Билл снова улыбнулся и, без труда поймав руку непосредственного соседа, с глухим хлопком опустил её себе на грудь. Парень придвинулся поближе, и тепло от его дыхания чувствовалось на плече. Он уверенно потянул на свою сторону часть одеяла ногой, устраиваясь. Сайфер не стал гадать, намеренно ли Диппер взял одну лишь подушку с подготовленного спального места или всё-таки действительно не догадался позаботиться о втором одеяле. Постоянная всюду сопровождающая его тревожность отступила, побеждённая сильной усталостью и спокойно-счастливым расположением духа, – захотелось спать. Установившееся молчание не было натянутым или неловким, но Биллу казалось, что необходимо сказать что-нибудь, потому что Пайнс ещё не спал, а сам он чувствовал, как сопротивляться сонной тяжести во всём теле получается всё хуже и хуже. Поэтому он поинтересовался у парня о его планах на следующий день. Тот утвердительно заверил, что обязательно подумает об этом утром. – Странно, у тебя же всегда есть план. – Завтра, – неопределённо вздохнул Диппер, и больше они не разговаривали. Пайнс лежал долго, неподвижно, думая о своём и почти не слыша из-за этого громкие голоса птиц. За последние десять часов случилось так много всего, что́ ошеломило и потрясло, – парню было просто необходимо привести свои мысли в порядок. Он даже позабыл свою постоянную практику мысленно пересказывать самому себе придуманные истории, ещё не перенесённую на бумагу. Поначалу всё было относительно спокойно: Билл бесшумно дышал, видя свой сон, в комнату проникала приятная свежесть, а Диппер размышлял. Ничего не могло отвлечь его от осознания случившегося с Сайфером несчастья. Он поосторожничал спрашивать, при каких обстоятельствах произошло такое, и теперь совсем не знал, с какой стороны лучше подступиться к пострадавшему. У Билла на лице отображались все внутренние переживания, и Диппер пока только молчаливо ему сочувствовал. Над парнем брало верх тревожное волнение, потому что за вечер, проведённый с близким другом, он вынес для себя, что Билл не понимает, что его слепота не смертельна, даже как для художника. Пайнсу передались досада и то горестное состояние, в котором пребывал Сайфер. Он зажмурился, чтобы не расплакаться от нахлынувших эмоций. Диппер любит Билла и не оставит его одного. Непременно что-нибудь придумает, чтобы поставить его на ноги. Билл оставался прав: Пайнс не умел обманывать. Но у него отлично выходило не договаривать, а о своих собственных страхах и опасениях он ещё не был готов говорить.