дойти до синевы

      В тишине полей винокурни, Дилюк понимает, что отдал бы всё на свете - лишь бы он держать в руке ладонь Кэйи, а не жесткую рукоять клеймора. Сойти с тропы жестокости и ярости, осознать то, что не хватало духу понять ранее. Но проблема в том, что у него остался лишь клеймор.       Неподалёку - Кли. Её гиперактивный ум нашёл новое занятие - собирать каллы у воды, то и дело в неё шлепаясь. Но от этих неудач она не начинала реветь - что восхищало в какой-то степени даже Дилюка - а хихикала: вода была довольно теплой, но в то же время освежающей. На территории Монда - жаркое лето. Кли сконфуженно на него посмотрела, когда Дилюк попросил у неё немного цветов, но все же щедро отдала половину охапки, по возвращению в тень от кроны дуба.       Дилюк считал, что к таким вещам можно подготовиться. Узнав правду в ту злополучную ночь, он понимал, что рано или поздно момент, когда его доброта и всепрощение обернутся к нему ножом в спину. Но пессимистические предположения молодого наследника не сбылись: намного хуже, оказалось смотреть в лазурный глаз, на окутанные холодом ресницы и примерзшие на них капли, и понимать - предательство никакого и в помине не было. Понимать, что Кэйа, от которого он ожидал самого мерзкого и самого ужасного, никогда не отворачивался от него. Что тот выбрал Мондштадт - не себя и не свою страну. Выбор этот перечеркнул благородную, наполненной местью древней цивилизации, судьбу.       Это осознание ударяет в солнечное сплетение и выбивает воздух из легких в миг, когда уже ничего не сделаешь. В страшный, одинокий миг, полный беспомощности - той, что Дилюк ненавидел с детства и поклялся избежать любой ценой. В миг, когда вокруг все затихает на секунду, а может и меньше, и нет ничего ярче лазурного зрачка напротив - небо над их головами бледнеет и теряет свою небесную бирюзу.       Беспомощность - в рычание; злость - в слезы; отчаяние - в ненависть к самому себе; накатившая тоска - в огонь столь сильный, что расплавляет клеймор в его руках.       Приятно было иметь чётко определенного врага. Когда совсем ещё маленький Кэйа не спал ночами, бормоча о проклятых землях, Дилюк по-рыцарски возложил на себя ношу избавить его от них. Будто бы что-то от него зависело. Та ночь же помутила рассудок, горе шептало злые слова, а ослабленный разум принимал их за истину - врагом теперь стал Кэйа.       Но тогда, сейчас, что, кто был, является врагом? Клинок, воткнутый около сердца Кэйи? Тот кто его воткнул? А может... сам Дилюк? А причиной смерти было не потеря крови, а все ещё гниющая рана с той ночи, что постепенно высасывала все соки, пока вся накопившаяся боль не вылилась в недостатке желания сражаться до конца, выживать, жить?       Лазурные глаза тускнели одновременно с Глазом Бога. Дилюк больше не в состоянии его защитить; а может быть никогда не готов был - уж точно не от себя. Но он продолжал сражался, как загнанное животное, не в состоянии сдаться, выжимал всю мощь из перенапряженных мышц, пока лед небывалой силы оплел его тело льдинками, увлекая клеймор в свой нежный плен. С хрустом свежего снега, неверяще и на выдохе - "Кэйа".       Дилюк пытался дергаться, нелепо, как обезумевшая тварь, не жалея десен, вгрызался в лед до крови на деснах. Потому что никто не мог позволить себе причинить вред Кэйе, чтобы между ними не произошло, как сильно бы они друг друга не ранили, никто. Только через его труп. Только-       Только если бы им дали немного больше времени - хоть чуть-чуть - Дилюк бы наконец вправил себе мозги. Спросил бы, какого было ребенку проклятых мест, что был покинут не только богами, но и собственным народом, на чужой земле. Спросил бы как тот пережил краткую доброту семьи Рангвиндров, что была так далека от вечной темноты Хаен'рии. И как не сошел с ума, когда счастье это было содрано беспощадно с него Дилюком всего лишь за отчаянную честность.        - Братик Кэйа сказал, что ты снаружи только угрюмый и страшный! Внутри ты теплый-теплый, - Кли улыбается небрежно срывая лепесточки с лилий: те летят с ветрами вниз, к склону, - он не знал старшего брата лучше, чем Мастер Дилюк. Так что я пока побуду с тобой, пока братик не вернётся из путешествия.       Смотря на её улыбку, Дилюк не может не вспомнить, как тепло смотрел Кэйя на Кли; как через годовой лед проглядывалась истинная нежность.        - Так что я пока побуду с тобой, пока братик не вернётся из путешествия.       Он бы дал любовь, в которой так нуждался Кэйа, и ему больше не понадобилось бы о ней просить, молить. Беззаветно и бесстыдно. Ему бы больше не пришлось надеяться лишь на детскую, так обезличено бескорыстную.       Его последняя улыбка была полу-искренней: слегка напуганной - слегка ободряющей. Она значила то ли все, то ли ничего. Будто бы на последний акт главному актеру совсем уже не хватало сил. Когда изумрудный глаз окончательно посерел, а черты расслабились, тот выглядел умиротворенно, не считая пятен крови на теле: будто бы наконец спустя десятки лет отправился в долгожданный отпуск. Долгожданное, нескончаемое путешествие.       Спустя восемь лет с той ночи, Дилюк готов кое-что сказать:        - Мне жаль.       Так никчемно и ничтожно - у безжизненного и безымянного куска камня, что не имеет ничего общего с шёлком синих волос, мягкой, крадущейся походкой и бездонными звёздами зрачков. С бархатом кожи, одиночеством под коркой льда и любовью глубоко внутри, что мир не был готов принять.