(совсем не) правда

            У господина (Дженнет, если честно, вечно забывала, как его представил ей дядя Роджер) слова почти правда, почти искренность, переливающаяся еле уловимыми отблесками драгоценных топазов в глубокой пучине опаловой бездны. И едва-едва заметная нежность, заставляющая ее вновь верить в свою необходимость — тоже чистейшая правда.       До Дженнет долго доходило, что не «почти правда». До нее долго доходило, что вместо «почти» должно быть «совсем не».       Терпкая ложь струится невыносимой сладостью, но Дженнет больше не та наивная девочка. В эти обманчиво-нежные слова она больше не верит. И это успокаивающее, словно самое родное тепло, которое безвозмездно дарил этот человек — очередной бесстыдный обман, в который она хотела верить больше всего.       Дженнет вытерпела холодное безразличие того, кого искренне считала отцом. Стерпела и осознание того, что ее милая сестра (кузина, на самом-то деле) все прекрасно знала, но так и не смогла рассказать все ей. Но его ложь была выше ее сил. Дженнет ведь действительно привязалась. Сильно привязалась.       Бывший Император… Нет. Ее отец. Ее собственный отец все это время тщательно отстраивал жизнь своей дочери из сплошного обмана, заселив ее, Дженнет, в стеклянно-прозрачный мир неправды, нацепив на нее уродливо розовые очки, которые теперь разбились вовнутрь. Больно.       Несмотря на застывшие слезы в помутневших топазах, уже не скрытых магией, от Дженнет веет лишь равнодушным холодом и бесстрастной апатией к собственному существованию. И госпо…отец (теперь она ненавидит это слово, которое когда-то повторяла со священным трепетом и безграничным почтением) замечает это и даже смотрит, кажется, с легкими тенями беспокойства, сокрытыми за привычно приклеенной улыбкой. — Я ненавижу тебя, — говорит она тихо, но твердо, вкладывая всю себя в эти громкие три слова.       Анастасиус удивленным не выглядит, он лишь усмехается, наконец не пряча ядовитую насмешку. — Милая, ненависть — слово слишком уж громкое для того, что на самом деле чувствуешь ты, — этот снисходительно-издевающийся тон вынуждает Дженнет неумело оскалиться в ответ и посмотреть на отца таким озлобленным взглядом, что в его глазах даже на секунду мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее то ли уважение, то ли изумление, то ли все вместе. — Дженнет, — Анастасиус, однако, продолжает свой монолог все с той же ухмылкой, раслабленно поправив галстук. — Ты не ненавидишь. Презираешь — определенно. Разочарована — бесспорно. Обижена — да, — на долю мгновения их взгляды встретились, но он почему-то почти сразу отвернулся. — Но ты не ненавидишь меня. В том и дело, дорогая — ты не можешь меня ненавидеть, пусть и очень хочешь.       Дженнет знает, что этот человек — лгун и манипулятор, которому далеко не впервой играть с чужими чувствами, однако сейчас она отчего-то понимает — отец не лжет. Впервые, наверное, он ей не лжет.       От этого осознания становилось лишь хуже.