Сказки

      В замке тепло и уютно. В камине горит огонь, свечи приятным золотистым светом освещают всё пространство. Школьники наряжают ёлки, упаковывают подарки и заучивают наизусть стихи.       Антон же вырезает кривые фигурки из цветной бумаги, которые нарисовала княжна Евгения. Ровно вырезает, под бдительным наблюдением всевидящего Кощея.       Наказание, честно говоря, так себе. И досталось оно им по милости княжны. Вот если бы она не тащилась так медленно, постоянно жалуясь на погоду, сугробы, валенки и прочие трудности её жизни, им бы не влетело, их бы пропажу не нашли и… В общем, не было бы этого нелепого наказания.       Вырезать ножницами фигурки. Обычными ножницами фигурки из тонкой цветной бумаги. Сколько там их нужно? Ах, да, больше тысячи, почти две. Слава Богу, считал Кощей от Рождества, а не…       Антон устал.       — Ты бы не могла?.. — он поднял на рыженькую хорошенькую княжну взгляд, и тут же замолчал, встретившись с насмешливой ухмылочкой.       — Тогда сам всё делай, — карандаш Евгении прорвал тонкую бумагу. — Чёрт, это всё из-за тебя.       Сколько они там уже сделали этих фигурок? Нет, ну ради разнообразия посадил бы их Кощей в карцер, что ли? На недели две. Или подвесил бы за большой палец в подземелье. Ну или отправил, на худой конец, в тайгу за самой большой ёлкой. А они сидят, как дети малые на уроке труда, и вырезают.       — Это ещё что, — задумчиво проговорила княжна, — вот если бы он нас ещё склеивать всё заставил, тогда бы мы точно до ночи не вылезли бы из-за стола.       Кощей забрал палочки и запретил пользоваться заклинаниями. У Антона болели пальцы, а ещё болели ноги, потому что княжна уложила на них свои ноги и постоянно давила на пальцы, чуть что не так. Он бы её, конечно же, сбросил, но честь не позволяла. Антон делал вид, что всё просто замечательно и не замечает ничего, что происходит под столом, будто она не по его ногам прохаживалась, не его пинала и не на его бёдра забрасывала свои ножки. Видимо, княжну Евгению это игнорирование по-своему бесило. Удары становились сильнее, тычки болезненнее, давление всё возрастало.       Ещё немного, и она бы набросилась на него со своим отлично наточенным карандашом и воткнула бы ему куда-нибудь, например, в шею. Но что такое карандаш против его острых ножниц? Он бы ей облагородил причёску, обкорнал, как худший садовник во всей России, и она бы ходила с париком. Вот была бы потеха.       Часы стремительно бежали, приближалась полночь, они не сделали ещё и половины.       — Ты слишком медлительный, — звучал очередной упрёк княжны.       — Ты слишком косая, — Антон огрызался в ответ.       — Я спать хочу, — княжна рвала очередной лист, на этот раз оранжевый, карандашом, и зевала так, что её глаза становились влажными.       Антон тоже зевал, ему тоже хотелось спать, а ещё очень сильно хотелось набить директору морду, а потом пойти спать со спокойной душой.       — Я с тобой снова в Петербург сбегать не буду, — княжна размяла шею рукой и тяжело вздохнула.       — Да кто тебя в следующий раз пригласит…       — Ещё умолять будешь.       — Тебя? — и он рассмеялся. — Да никогда.       Шёл третий час ночи. Школа спала. Юные князь и княжна всё ещё занимались непонятно чем. Возле Долохова на полу лежала целая куча фигурных обрезков. Сонная княжна мяла очередной порванный карандашом листок в руках.       — Это невыносимо.       — Он ещё и со стульев запретил вставать.       — Это такая извращённая пытка, прямо в его духе.       — Ну ничего, вот бабушка приедет, я ей всё расскажу.       — Господи, Антон, какой же ты ябеда.       — Не ты ли написала домой целую жалобу на Марью Моревну размером с Войну и мир?       — Очень смешно, Антон.       — Конечно, смешно, Женя.       — Я тебе не Женя.       — И кто же ты мне?       — Я в тебя сейчас карандашницей запущу.       Долохов изогнул бровь, когда Евгения схватила карандашницу.       — Ну-ну.       — Палки гну! — несколько карандашей пролетели в опасной близости от лица юного князя.       — Дура! Рыжая дура!       — Сам дурак! Невыносимый, испорченный, наглый дурак! — каждое слово, брошенное Евгенией, сопровождалось толчком её ног о его ноги. — Непроходимый идиот! Тупица! У-у, да я тебя сейчас!..       — Только попробуй!       — А я попробую!       — Ну давай!       Евгения перевернула большой дубовый стол — и как только сил на это хватило. Антон открыл рот в молчаливом удивлении. Нет, он, конечно, знал, что она просто невыносима, но не до такой же степени.       — И это всё? — он сделал вид, что этого недостаточно. Хотя, конечно, им от Кощея влетит, наверное.       — Всё? Да я ещё только начала!       Вообще Антон со стула не вставал. Фактически, он не нарушал никаких условий, но вот Евгении было всё равно. Она встала, взяла свой стул за ножки и занесла над головой Антона.       — Поднимайся, Долохов.       — Издеваешься?       — Я брошу.       — Да чего ты хочешь от меня?       — Дуэли.       — Ты же знаешь, я женщин не бью.       — А я бью мальчишек.       — Ты вредная, невыносимая, стервозная кикимора.       — Ах, я, значит, кикимора, — елейным голоском пропела Евгения. — Ну всё, ты нарвался.       Стул был на Антона не брошен. Просто Евгения хорошо так им приложилась к его лицу, после чего он упал на пол и потерял сознание.