спасение утопающих

— разве я нуждаюсь в спасении? спрашивает сфинкс и усаживается на шаткую табуретку у подоконника. в затылок дует из всех щелей старого окна, где-то в голове — дует тоже; свистит и гоняет смятые бумажки. — а кто из нас не нуждается? в промёрзлых стенах слова вылетают паром и оседают на пыльных поверхностях. попытки думать спокойно и рационально успехом не венчаются, зато — голос дрожит, а по плечам бегут мурашки, и это служит напоминанием, что ты всё ещё не растворился в пространстве. хотеть тепла в старых панельках дело бессмысленное. к батарее можно себя примотать, можно прицепить наручникам, можно даже постелить рядом и спать там каждую ночь, но если выйти на улицу в минус всё равно будет теплее. слепой сидит на самом краю кровати, поджав под себя ноги, и поношенный свитер не греет точно, но под одеяло он не лезет — дрожит и недовольно дышит. — каждый из нас калека, — сфинкс пялится на съехавшую фотографию в рамке — котёнок в бантике — оставшуюся от прошлых жильцов, и она его нервирует. — с этим уже не поможешь. — ты видел, как с собой управляется лорд? разве он калека? — я о другом, слепой. это факт. слепой ведёт острым плечом и почти морщится, но в итоге просто отворачивается — куда-то к шкафу без дверцы, из которого на пол свисает потёртая годами футболка. чужое недовольство всем диалогом, всей ситуацией, чувствуется замерзающими ступнями, и сфинкс встаёт, чтобы сесть на подоконник — пятками по батарее, как молоточком по коленке — размеренно, глупо, непонятно. распахнутая дверь в комнату, как приглашение для любого призрака ночи, что решит явиться и посмотреть чужие драмы. приходит только осознание собственной пустоты за рёбрами и смска от мчс — туман, гололёд, ветер — сидите дома, будто кто-то из них рвался за стены. в повисшей тишине некомфортно. — ты бы в первую очередь обратил внимание на себя, — начинает сфинкс, хотя уже заведомо знает — смысла в этом никакого нет, он проиграет каждым словом. слепой молчит. размеренно и очень выразительно, а пальцы стучат по собственной лодыжке — раз, два, в этом есть смысл? хоть в чём-то он есть? сфинкс хочет курить, но дым перед лицом, в носу, в голове и в пространстве — раздражает, поэтому он прикладывается затылком о стекло — звонко. если бы дышать было запрещено, сфинкс бы честно соблюдал закон, потому что стать незаметной частью общего механизма хочется невыносимо сильно, а во всей полумёртвой комнате он невыносимо громкий, и это бьёт по собственному мироощущению, а в глазах почти рябит — от нехватки кислорода. катиться на бешеной скорости в никуда дело почти привычное. сфинксье никуда находится гораздо ближе, чем ему кажется. — теряешься. говорит слепой и это режет по ушам, так, что сфинксу кажется, будто он спотыкается — и падает обратно в реальность — холодную, недружелюбную, почти озлобленную на каждого подобного, кто не ценит её подачек. — затягивает, — пожимает плечами, потому что всё это обыденность и вросшее в него умение. людям свойственно привыкание. особенно к плохому. — разве тебе это нравится? — разве есть какая-то разница? у сфинкса по горлу ползёт пунктир для ножа, но его прячут слои одежды, так что он всё ещё сидит почти ровно, пока затылок морозит. время ползёт тоже — медленно, играюче, подкидывая лишние минуты, которые потом будет изымать платой за каждый выжженный в этой комнате диалог, потому что таким не шутят. а сфинксу шутить и не хочется. хочется — ногами через раму и навстречу заледенелому асфальту. но слепой уже стоит напротив и если надо — будет держать за шкирку, плечи, шею, но летать — не сегодня, сегодня можно только думать об этом — как и всегда. главное — украдкой. у сфинкса зудит под коленками, как хочется сорваться в собственное небытие и тонуть в этом до заполненных гнилью лёгкий, но его флюорографические снимки и так не обещают ничего хорошего, поэтому курит он теперь только через чужие губы. сигареты в пальцах под запретом. слепой находит в углу подоконника пачку и закуривает. окно не открывается, потому что холодно и без этого. потому что ветер не только в голове и под одеждой — он по всей квартире свистом, воем и плачем. — тебе нужно бросать. сфинкс говорит без уточнений. сфинкс заталкивает колючее “только не меня” обратно себе в глотку и сглатывает, чтобы оно не вырвалось жалобным скулежом, а взгляд и так похож на брошенного кота и это, конечно же, чувствуется — слепой всё так же молчит, но уже иначе. слепой не отвечает “я не смогу” или “обязательно брошу”, не добавляет “когда-нибудь”, не стягивает с языка громкое “обещаю”. слепой затягивается и выдыхает дым в лицо, притянув к себе за ворот. сфинкс закрывает глаза. возможно, им стоит завести домашнее животное, чтобы оно расшатывало слишком застоявшиеся моменты, от которых начинаешь чувствовать себя странно. и чтобы ненароком било посуду, сбрасывая со стола; сфинксу плевать, что желание раскиданных по полу кривых осколков — его собственное, и это определённо не окей, особенно при том факте, что после эти осколки оказываются в голых ступнях — и шее. — прекращай, — недовольно хрипит слепой и затихает снова. но разве можно прекратить то, что ты ещё не начал. сфинкс ёрзает, потому что сидеть резко становится неудобно до тянущего чувства в спине и ломки в костях, хотя до старости ещё прилично времени, даже с учётом, что бежит оно неумолимо и беспощадно — оно есть и этого почти хватает. слезая с подоконника, он думает, что голова неприлично идёт кругом и вся эта карусель его ничуть не радует. забираясь в кровать, он думает, что это всё равно не поможет ему согреться — с холодом приходится только мириться. зарываясь в одеяла, он думать больше не хочет, потому что в висках долбит настойчивым дятлом, и это уже осточертело до такой степени, что хочется срубить себя под корень. в мудрой кошке мысли находятся только для других, как и сострадание, как и любые человеческие эмоции, свойственные тем, кто не затягивал всю жизнь петлю на своей шее, когда-то невольно туда накинутую. пространство почти съедает его вновь, но слепой приходит и укладывается рядом, и от него несёт сигаретами и лесом, на что сфинкс только фыркает куда-то в потолок, а потом прячет замёрзший нос в холодной шее, неудобно извернувшись — но ему плевать. руки слепого где-то на его спине, и это приятно, почти тепло — сфинкс дышит рвано, жмурясь до белеющих помех. — ты не уходишь, — он теряет пропащее “почему”. — ты тоже. “я и не собираюсь” — думает сфинкс настолько громко, что фонарю под окном в самую пору перегореть — он отчаянно мигает и на асфальте теперь только отблески бледнеющей луны. у сфинкса сны — все беспокойные и рваные, они душат, загоняют в углы и запирают двери. вместо сна сфинкс целует слепого в висок и укладывается на мятой подушке. спасение утопающих — дело рук самих утопающих. руки сфинкса сейчас гладят его по дрожащим плечам. сфинксье никуда совсем рядом.