Свет фонаря во тьме

      Пространство обтекает меня, и кажется, что я могу видеть его движение, будто миллиарды нитей в желе обволакивает все, что находится в комнате. Я не сразу понимаю, что происходит. Вроде бы где-то сижу… Но где? Почему так светло? Я же только что был в полутемной то ли гостиной, то ли столовой в старом особняке… Мне хочется очнуться, но пока не очень получается.       Ощущения возвращаются ко мне медленно. Вот я чувствую, что в пальцах стиснуто перо — я так крепко сжимаю его, что даже слегка делаю себе больно. Взгляд цепляется за стержень, бежит по нему вниз, и я в отупении смотрю, как капля чернил срывается с металлического наконечника и падает вниз, расплывается в кляксу.       Совсем, как почти сутки назад падала моя кровь.       Сутки назад кровь стекала по моему лицу из разорванной ноздри и губы. Я помню ее вкус. Струя бежит по подбородку, я зачем-то слизываю ее и чувствую тошноту. На секунду мерещится, что я вижу себя со стороны — свое лицо, залитое кровью. На губах еще есть остатки семени. Потом понимаю — нет, не мерещится. Вижу свое отражение. Но где?       Где-то, где есть блеск и острая кромка.       Я ощущаю вкус крови и спермы так, будто они все еще омывают мои губы. Тошнота подкатывает к горлу. Совсем, как вчера.       Слышу стук шагов и звон ключей. С трудом справляюсь с собой и будто снова открываю глаза. Воздух постепенно заполняет легкие. Я, похоже, снова у Ли дома, в нашей с ним комнате, и он идет сюда, ко мне.       Теперь точно ко мне.       — Хэйтем, у тебя все в порядке?       Сердце бьется быстрее, словно у меня опять приступ. Его нет, я просто волнуюсь, сам не зная, почему.       — Хэйтем, ты чего? — на пороге стоит Ли. Увидев, что я смотрю в пространство, все так же держа перо, он быстро ставит на комод поднос с чем-то ароматным и дающим пар, бросается ко мне.       — Все нормально, — я стараюсь говорить спокойно. Ли встревоженно смотрит на меня, а потом бережно, очень мягко касается руки:       — Расслабься, а то ты побелел весь. Гляди, не руки, а жилы сплошные.       — Да я всегда такой, — смеюсь. Ли улыбается, продолжая гладить меня по сжатой в кулак кисти. Его теплые пальцы осторожно касаются моей кожи, и я чувствую, как становлюсь чуточку сильнее.       — Тебе надо взбодриться, — Чарльз вскакивает, берет поднос с комода и ставит на кровать. Принюхиваюсь. Знакомый терпкий аромат заставляет меня улыбнуться.       — Я стащил из кабинета отца кофий для тебя, — заговорщицки ухмыляется он. Вздрагиваю — отец у Чарльза строгий, зря он так.       — Не стоило стараться ради меня. Мне уже неловко, — я опускаю глаза. — И тебе попадет…       — Стараться, может, и не стоило, но покормить тебя надо обязательно. Ужин еще не скоро, поэтому поешь булочек с колбасой, — Ли подвигает ко мне еду. Я сначала медлю, но потом запах сыра, кровяной колбасы и кофия так рьяно наполняет мои ноздри, что я не выдерживаю.       Не знаю, то ли еда, то ли забота Чарльза, то ли кофий, то ли все вместе медленно влияет на меня, но я начинаю бодриться. Разум просыпается, и я окончательно возвращаюсь в реальность.       Но с бодростью приходит и еще кое-что. Волнение, необузданное, как молодой жеребенок, проносится по мне. Я пытаюсь поймать суетливо летающие в голове мысли, но пока не получается зацепиться.       Что-то темное двигается ко мне. Я рефлекторно шарахаюсь.       — Я просто хочу с тебя шляпу снять, — извиняется Чарльз и убирает руку, которую тянул ко мне. Молча стаскиваю треуголку и протягиваю ему. Спустя какое-то время до меня доходит, что он, наверное, просто хотел лишний раз прикоснуться ко мне.       Хочется ли того мне? Наверное. В любом случае я хочу снова немного этого наркотика, который получше индейской травы. Хочу чувства защищенности. Снова. Поэтому я медленно роняю голову Ли на плечо.       Он коротко ухмыляется, как-то странно смотрит на меня и осторожно поднимает руку, словно я зверюшка, которую он боится спугнуть. Кидаю быстрый взгляд. Он что-то шепчет, наверное, спрашивает разрешения. Снова.       — Тебе — можно, — тихо говорю я. Он опускает руку, пару раз проводит по моим волосам, после чего его ладонь замирает на моей макушке.       — Тебя в детстве никто не обнимал?       — Редко, — я морщусь, но одновременно улыбаюсь. Чарльз пользуется моей расслабленностью и касается носом моих волос. Меня начинает мучить один вопрос, который я сначала долго не решаюсь задать, но потом всё-таки не выдерживаю:       — Чарльз… А тебе не противно меня трогать после всего этого?       — Ну как ты можешь быть мне противен? — он смеется, а потом грустно добавляет: — Да и ты не виноват, что так вышло.       Я мысленно благодарю его за то, что он прижимает меня к себе покрепче и снова начинает бережно гладить по голове.       Я прикрываю глаза. Свет от люстры со множеством свечей проникает сквозь закрытые веки. Мне на какое-то время кажется, что я начинаю дремать. Все вокруг погружается во тьму. Только один лучик пронзает ее.       Совсем как в ту ночь.       Резко вскакиваю. Синяки и ссадины, и, что хуже всего, мое нутро молнией боли напоминают о себе, наказывая за внезапное движение. Ударенный этой болью, словно кнутом, я опускаюсь обратно на кровать.       — Ты чего? Я сделал больно тебе?       — Нет, — говорю я и все равно встаю. — Мысль одна в голову пришла.       — Это какая?       — Седлай лошадей. Поехали.       Я взбудоражен, как никогда.       Копыта наших коней тихо цокают по дороге. Мы едем очень близко, то и дело обгоняя друг друга на узких улочках.       — …Допрашивать Питкэрна нет смысла, — вполголоса говорю я Ли. — Он меня боится, он не скажет правду. Поэтому мы должны пошарить по его вещам и поговорить с остальными солдатами.       — Хэйти…       Я знаю, что он хочет сказать — попросить меня угомониться. Я какое-то время молчу, а потом выдаю:       — Я не остановлюсь. Прошлой ночью я лишился статуса мужчины, Чарли. Найти того, кто это сделал — единственный способ стать собой снова.       — Я не это хотел сказать. Я тоже хочу найти ублюдка, но… Тебе не кажется странным, что чуть ли не все, кого мы знаем, хотели это сделать?       Выдерживаю паузу.       — Да. По меньшей мере трое из моих друзей за моей спиной хотели взять меня, — мрачно выдаю я. — Одному из них это удалось. Как я вообще могу кому-то доверять после этого?       Ли замолкает на пару минут, и я вижу, что мои слова его задевают, но потом он будто оттаивает и тихо произносит:       — Я хотел бы верить, что мы с тобой доверяем друг другу. Потому как я бесконечно верю тебе, Хэйтем.       В знак поддержки я бережно касаюсь его руки, держащей поводья.       Мы спешиваемся возле лагеря. Питкэрн все еще предпочитает жить вместе с остальными солдатами в палатках, как наши друзья из Касселя, Дармштадта или Ганау. Подхожу к часовым.       — Добрый вечер. Не вы ли вчера несли вахту?       Тот, что повыше, перекидывает ружье через плечо:       — Я не был, Джонни был, — он сплевывает и пихает приятеля. — Да, Джонни?       Наученный опытом, я сую Джонни денег и интересуюсь у него, знает ли он Питкэрна.       — Конечно, сэр. Мистер Джон Питкэрн вчера весь вечер был в лагере, после отбоя выходил только потолковать с каким-то индейцем. Высокий такой, взгляд глуповатый.       В груди шевелится нехорошее предчувствие.       — О чем они говорили? — встревает Ли до того, как я успеваю что-либо сообразить.       — Хер знает. Я только урывок слышал. Индеец сказал что-то вроде: «…Если вы не отвалите от моих земель, будет очень хреново». Питкэрн передал ему какой-то ящик, сам забрал у него бумаги. Но индеец все равно, судя по всему, был недоволен и в конце я услышал, как он сказал: «Ты толкаешь меня на неприятные вещи».       Мы с Чарльзом переглядываемся, а Джонни продолжает.       — Дальше Питкэрн вернулся опять в лагерь и больше из него не выходил.       — В каком часу это было? — я не надеюсь, что он скажет мне точное время, но мне нужно хотя бы примерно знать.       — Где-то в два.       Я благодарю солдата и оставляю денег обоим часовым, чтобы они пустили меня в палатку Питкэрна, подавая эту необходимость под соусом: «Я забыл у него кое-какие вещи, оставлю ему записку, что был в его палатке и забрал». Нас пускают.       В палатке у Питкэрна вещей не особенно много. Ли лезет в сундук, я шарю под постелью. Нахожу смятую ночную рубашку и второе теплое одеяло — значит, после свидания с подозрительным индейцем Питкэрн действительно вернулся и всю ночь спал. Через какое-то время Ли тихо охает. Поворачиваюсь и вижу, как он шарит по карманам мундира, который выудил из небольшого сундука.       — Что там?       — Переписка Питкэрна с кем-то, — Ли машет увесистой пачкой. Бросаю вещи Питкэрна и подхожу к нему. Беру верхний конверт — он, по идее, сегодняшний, да и выглядит наименее истрепанным. Открываю.       «Если бумаг не будет, сегодня ночью мне придется навестить Хэйтема. И вам обоим это не понравится.»       Детские, полу-печатные буквы, валящиеся в разные стороны в почерке моего сына я узнаю всегда.       — Хэйтем? — начинает Ли, но я перебиваю его:       — Питкэрн не мог этого сделать. Не мог, потому что вечером его наверняка видели все солдаты, а не только часовые. Он лег, сначала не раздеваясь, а потом вышел встретить Коннора.       — Ты же не думаешь, что…       — Я не хочу думать. Но все сходится.       Все сходится просто идеально. Коннор писал что-то похожее на угрозы. Коннор ушел от Питкэрна недовольным. Коннор мог шляться где-то всю ночь, и никто за ним не следил. Это фраза Коннора «…придется навестить Хэйтема, и вам обоим это не понравится…».       Я не хочу так думать. У моего сына много недостатков. Но мог ли он пойти на такое?       Чарльз кладет руку мне на плечо, и я только сейчас замечаю, что дрожу. Ощущение тревоги, предвкушения какой-то гадости вгрызаются в меня. Я закрываю глаза и молюсь только об одном.       Господи, пожалуйста, пусть это будет не Коннор. Пусть…       Все сходится идеально. Мне страшно.