Жадность, пир и немного убийств

Он стоит рядом с напитками, когда хозяин вечера выводит в центр высокого и крупного мужчину. Юлиан опирается бедром о стол и делает маленький глоток скотча. Он заинтересован чуть больше чем вообще нет. — Дорогие друзья! Хочу вам представить моего доброго друга — Геральта Беллегарда. Когда Сигизмунд Дийкстра, тот самый хозяин вечера (к которому иначе как по фамилии никто и не обращается), представляет своего «доброго друга» и чуть отходит в сторону, то Юлиан замирает и щурится, оглядывая мужчину. У того вьющиеся волосы, одна прядь непослушно спадает на лоб; он гладко выбрит. А ещё он улыбается, чертяка. По одежде Юлиан проходится небрежно, там ничего особенного — белая рубашка, тёмно-синий костюм-тройка. Удивительно, что без галстука или шейного платка… Зато какой вид на крепкую шею!.. Юлиан прислушивается к тому, что о нём, о Геральте Беллегарде, говорят: — …он детектив! Приехал, знаете ли… Тут столь важный гость склоняется к уху Дийкстры и что-то быстро говорит, отчего тот спохватывается и явно извиняюще улыбается: — …навестить старых друзей! Геральт родом как раз из нашего города. — Ну хватит тебе, — голос у него оказывается глубоким, хрипловатым. Красивым, вообще-то. Юлиан вслушивается и даже забывает сделать глоток отдающего орехами скотча. Он внимательно следит, как детектив раскланивается с давними знакомыми, как Дийкстра ведёт его к нему, к Юлиану. — Вот, познакомься! Юлиан Леттенхоф — поэт, музыкант, очень уж талантливая личность! — Приятно познакомиться, — гудит Геральт своим низким голосом, Юлиан отмирает и пожимает протянутую руку, неловко ставя стакан на стол. — Геральт Беллегард, хотя, вероятно, моё имя вы только что слышали. — Взаимно, — мурлычет Юлиан, неосознанно переходя на завлекающий тон, и не спешит отпускать эту крупную горячую ладонь. Геральт, впрочем, тоже, подмечает про себя он. — Вы и впрямь детектив? — Да, — морщится мужчина, освобождая руку. Юлиан с досадой понимает, что ему жаль терять это тепло. — Не стоило объявлять об этом во всеуслышание. Многие могли посчитать это… — О, да бросьте, мистер Беллегард! Это тяжёлая работа и, на мой взгляд, благородная. Ведь вы стоите на страже нашего покоя, — звучит, как ему кажется, несколько пафосно и наигранно, но Юлиан улыбается дружелюбно, зная, что это подействует, что поймут его правильно. Дийкстра улыбается едва заметно и кашляет, прочищая горло: — Вижу, вы нашли общий язык. Я могу вас оставить? — Безусловно! Я позабочусь о вашем друге, Дийкстра. — Признаться, не любитель подобных сборищ. Все так… пялятся, пытаясь выискать недостаток, а уж что говорить о дамах с дочерьми… — глядя вслед уходящему другу, детектив позволяет себе едва сморщить нос и взглянуть прямо ему в глаза. Какой чистый и открытый взгляд, просто… удивительно. — Часто осаждают? — спрашивает с искренним сочувствием и пониманием, ибо и его самого сия участь не минует. Однако в последнее время он знает, как уйти от подобных разговорчиков. — Не то слово! — с чувством выпаливает Геральт, тут же смущённо откашливаясь. — Они ведь ещё думают, что только их ангелочек сможет заставить меня уйти из детективного дела. А это… — Ваша жизнь, не так ли? Отлично вас понимаю, — Юлиан оживлённо говорит, сам раздумывая, что хорошо бы отойти в какой-нибудь уголок потише да поговорить спокойно, ибо стоят они на видном месте. Юлиан, конечно, любит быть в центре внимания, но точно не сейчас. Новое лицо в этой, можно сказать, рутине жизни манит, он желает узнать о новом знакомце как можно больше. И, если удастся, послушать про какие-нибудь детективные дела — уж больно ему нравятся подобные истории читать, сидя у камина, а тут такой источник историй!.. — Быть может, мы отойдём вон к тому диванчику у стены или даже на балкон? — Хм-м, звучит неплохо, господин Леттенхоф. — Я надеюсь стать вашим другом, так что можете смело называть меня по имени, — чуть игриво говорит Юлиан, склонив голову к плечу и наблюдая за реакцией, чуть щурясь да едва улыбаясь: как отреагирует? согласится ли? — Что ж, я совсем не против, тем более так будет гораздо удобнее, — соглашается он, чуть улыбаясь. Юлиан засматривается на его губы и ямочку на подбородке, и чуть было не пропускает главное: — Тогда и вы зовите меня Геральтом, Юлиан. О богиня, его имя, сказанное этим низким голосом, словно полно порока. Юлиан внутренне ликует, увлекая Геральта на балкон, решив, что там им точно никто не помешает — всё же тёплый летний вечер лучше провести на свежем воздухе. Тем паче вероятность с кем-либо столкнуться близится, в таком случае, к нулю. — Вероятно, мой вопрос прозвучит нескромно, — начинает он, когда они оказываются в темноте и относительной тишине балкона — звуки из зала слишком тусклы, чтобы мешать. Геральт смотрит в сад с каким-то задумчивым выражением, но поворачивается к Юлиану, слыша его голос. — Почему вы решили вернуться сюда? — По работе, — Геральт криво улыбается и кивает на «Оу» Юлиана. — Вижу, вы поняли причину. — Неужели… Неужели вы будете расследовать все эти жуткие преступления?! — Именно так. Один мой хороший знакомый попросил помощи. Узнав… подробности, — уголок его губ дёргается, и Юлиан совсем немного на это засматривается. — Я не мог не приехать. — И когда вы приступите?.. — Юлиан жадно подаётся вперёд, словно не желая пропустить ни словечка; детектив видит это и удивлённо вскидывает брови. — Полагаю, с завтрашнего дня. Юлиан не может утерпеть, спрашивает, просит рассказать что-нибудь: — Поймите, мне так интересно!.. Каким-то образом получилось так, что я буквально зачитывался подобными историями. Да чего уж там, — он улыбается — немного смущённо и, он знает, очаровательно, — даже сейчас люблю почитать что-нибудь детективное перед камином. Это так захватывает! А тут — вы!.. — Он делает небольшой шаг назад и с восторгом осматривает всего детектива Беллегарда. Геральт хмыкает — весело и совсем чуточку смущённо. — Что ж?.. Думаю, кое-что я могу вам поведать, однако, как житель, вы может знать и больше моего. В подробности меня ещё не посвящали. Это что касаемо происходящего здесь. — Вот как?.. Что ж, в этом есть смысл. Здесь это все знают. Всё началось несколько месяцев назад. Знаете, Геральт, первые два или три месяца было по одной, — Юлиан запинается, хмурится. Одно дело книги, совсем другое — реальность. Ему трудно говорить о таком с той же лёгкостью, с которой он буквально пару минут назад восхищённо поведал о любви к детективным историям. Ведь реальные события, произошедшие далеко от родного места, воспринимаются отнюдь не реально. — Хм, жертве. После же перерыв между этими зверствами сократился весьма быстро: три недели, две… На данный момент, — он поворачивается к Геральту, прекращая бездумно созерцать сад, — десять дней. Это всё довольно жутко. Когда сталкиваешься с подобным едва ли не лично, то это всё как-то… жутко. Прошу простить мне мою… радость — или то был восторг? впрочем, это уже неважно… Геральт медленно кивает и хмурится; глаз он от него не отводит. — Думаю, я вас понимаю. Когда я только стал во всё это вникать, то меня, пожалуй, тоже окутывала вся эта, с позволения сказать, романтика, а сейчас… В любом случае, Юлиан, вам совершенно не за что извиняться. — Спасибо. Мне продолжать? — Если вам нетрудно. — Нисколько, — Юлиан быстро улыбается и продолжает: — Как мне известно, у несчастных всегда вспорото горло, на груди — несколько ножевых ранений. Вокруг всегда так много крови… Я очень сочувствую тем, кто их находит… Чаще это женщины, но есть и молодые мужчины. Юлиан чувствует, что его пробирает озноб, и передёргивает плечами. Внимательный детектив это замечает: — Быть может, нам вернуться? Пусть сейчас и лето, но вечером может быть прохладно. — Нет-нет, всё абсолютно в порядке. Слушайте, Геральт, — Юлиан старательно откидывает прошлые мысли, сосредотачиваясь на том, что хочет спросить: — Каким было ваше первое дело? Ну или, быть может, у вас случалось что-нибудь смешное? Не всегда же вас вызывают на дела, подобные этому! — восклицает в смятении Юлиан, удержавшись от того, чтобы всплеснуть руками. Геральт вновь тихо посмеивается. — Однажды я искал пропавшую куклу Цириллы. Она играла с другими детьми и, видимо, в какой-то момент где-то её оставила. Дети искали её везде, где были, но ничего не нашли. Но, — вновь посмеявшись, Геральт боком опирается на широкие балконные перила, — преступник был быстро найден мною. Им оказалась её любимая собака, что отнесла куклу взрослым. Те, в свою очередь, оставили её там же, где находились. Забыли, судя по всему. Вы бы это видели, Юлиан! — он делает серьёзное лицо и вскидывает бровь. — Я, серьёзный донельзя, хожу в сопровождении стайки детей и ищу игрушку. — Так где в итоге была кукла? — ухмыляется Юлиан, позабыв про жуткие делишки в их городке. — На столе в кабинете её бабушки. К сожалению, бедному псу пришлось понести наказание, — сделав горькое лицо, Геральт переводит взгляд на тёмные силуэты кустов. — Какое же? — отчего-то шёпотом спрашивает виконт де Леттенхоф, которому становится неуютно, что Геральт на него не смотрит. — Цири решила лишить беднягу его любимого лакомства. Правда, только в тот день, но… История живо представляется ему, и Юлиан смеётся. Рассказанное кажется ему донельзя милым. — Я смотрю, у вас тут весело, — внезапно они слышат женский голос, на который Геральт резко оборачивается. На его лице проступает радость, и неверие, и нежность. И Юлиан иррационально чувствует какую-то детскую обиду, что внимание детектива переключилось в миг на кого-то ещё. Геральт столь же внезапно разводит вдруг руки в стороны, и девушка кидается ему в объятия. Детектив обнимает, кружит её, на что она заливисто смеётся и целует его. В щёку, удовлетворённо подмечает Юлиан, ибо целилась она явно немного в сторону. Мужчина ставит её на пол и немного отстраняется, осматривая и удерживая свои руки на её плечах. — Я думала, что первым же делом ты найдёшь меня, следопыт! — Извини, Йенифэр, у меня случилась достаточно увлекательная беседа, как-то вылетело из головы. Привет, Иорвет! Рад вас обоих видеть! — Здравствуй, — Иорвет, которого Юлиан знает недостаточно хорошо, подходит ближе и жмёт протянутую руку. Хорошо ещё, мысленно язвит Юлиан, что не кидается с объятиями. — Когда Дийкстра озвучил имя своего дражайшего гостя, то, признаться, мы с Йен ушам своим не поверили. Йен стукает Геральт по груди ладошкой, продолжая шутливо обижаться. Юлиан, оказывается, знает и её. Он, конечно, не имел счастья общаться с ней, однако ж… — Добрый вечер и вам, — приветствует пару Юлиан со спокойной улыбкой. — Прошу простить, что увёл у вас вашего друга. — Да ладно тебе, Леттенхоф, — Иорвет отрывается, наконец, от пристального рассматривания Беллегарда и улыбается. — Всё в порядке. Знаешь, мы не видели его несколько лет! С той поры, когда он воспротивился своим родителям и уехал, давая знать о себе лишь в письмах. Юлиан видит мягкий упрёк в его глазах, нежность; ему хочется хмуриться от всплывающих в голове догадок, но он сдерживает себя, оставаясь дружелюбным и спокойным. Подавлять бурю эмоций его научили слишком хорошо. — Прошу простить меня, Юлиан, но… Мы и впрямь давно не виделись с ними. Если честно, то здесь не хватает ещё одной нашей подруги. — О, — Иорвет в какой-то момент оказывается рядом с Геральтом и толкает его своим плечом. — Наша девочка решила сегодня отказаться от приёмов. Но знаешь, — парень склоняет голову набок и, на взгляд Юлиана, как-то чересчур интимно смотрит в жёлтые глаза. — Когда она узнает о твоём приезде, то пожалеет. И говоря об этом, почему ты не написал нам о своём прибытии ни строчки? — Хотел сделать сюрприз? — широкая улыбка делает Геральта мягким и милым, даже каким-то уютным; Юлиан задумывается на секунды, как же такая мелочь может преобразить человека. Наблюдение за ними — это что-то смущающее и одновременно… желанное? Юлиан не знает. Он просто смотрит, слушает и улыбается, желая вернуться на несколько минут назад. В мгновения магии. — За то время, что я тебя не видел, ты сильно изменился. — О, — лукаво улыбается, — надеюсь, в лучшую сторону? — Безусловно! — смеётся Геральт, восхищённо и довольно оглядывая Иорвета с головы до ног. — Подкачался — это точно. Тебе идёт не быть задохликом, — ухмыляется, получая в ответ весёлый смех и несильный удар кулаком в грудь. Иорвет, думает Юлиан, точно не в обиде от таких слов. Ему даже становится любопытно, каким же был этот парень несколько лет назад. Их подруга — Йенифэр — кусает нижнюю губу, наблюдая за ними; её тёмные глаза сияют радостью и любовью. И Юлиан действительно чувствует себя лишним здесь. Будто всё это — что-то очень, очень интимное. — Я так рада тебя видеть! — не выдерживает Йен, вскрикивая и вновь набрасываясь с объятиями на детектива. Тот к большому удивлению, но и удовлетворению Юлиана достаточно быстро выпутывается и делает шаг в его сторону. Юлиан неслышно выдыхает. Наблюдать за взаимодействием этой троицы, объективно, весьма забавно. — Ох, — уголки губ девушки опускаются, — ты по-прежнему… Геральт лишь улыбается, Иорвет понимающе хмыкает. Юлиану совсем не нравится чего-то не понимать, но, возможно, он узнает об этом немного позже. Ведь они ещё будут общаться?.. Ему кажется смешным и даже, признаться, жалким тот факт, что он питает такие надежды всего-то после часа общения с этим человеком. Будто он безнадёжен. Но что поделать, если ему до чёртиков интересен этот желтоглазый Геральт Беллегард?.. Ему хочется хлопнуть себя по лбу. — Мистер Леттенхоф, мальчики, может, пойдём в зал?.. Мне немного зябко, — Йен ведёт оголёнными плечами, с надеждой смотря на них. Мужчины переглядываются, и Иорвет хмыкает: — Ну да. Завтра просто заглянем к Геральту, а пока, мне думается, он хочет что-то обсудить с Леттенхофом. — Совсем необязательно… — бормочет тот, закусывая губу в смущении. Потому что о да, лично он хочет. Обсудить что-нибудь, конечно же. — Да ладно вам, — мягко усмехается. — Геральт, где ты остановился? — Въехал в тот самый дом, который так не нравится родителям, так что всё в порядке. Внезапного нашествия не ожидается. — Прекрасно, — мурлыкает Иорвет не хуже его самого в начале их с Беллегардом знакомства и обнимает друга, получая ответные объятия. Юлиан (совсем, чёрт его подери, не ревни… м-м-м, раздражённо) смотрит на эти объятия. Геральт, впрочем, радует его, отстраняясь. — Геральт Беллегард, так и знай — завтра мы втроём навестим тебя! Да и сегодня, чуть позже, я поймаю тебя! — Ни капли в этом не сомневаюсь, Йен, — он мимолётно прижимается губами к её щеке, приобнимая за плечи и касаясь большими пальцами обнажённых плеч. Йен ласково улыбается, прижимается к нему на миг, а потом её уводит подмигнувший Иорвет. Геральт поворачивается к нему и неловко и смущённо улыбается: — Извините… Мы давно не виделись и, сказать по правде, это ещё была весьма сдержанная встреча. — Всё в порядке! Думаю, что понимаю… На вас приятно было смотреть, вы так, — он делает непонятный жест рукой, будто подбирая слово — на деле же с этим проблем нет, — близки, все трое. — Мы росли вместе. Наше общение, дружба — всё это было неизбежно, потому что наши родители дружили, — у него мягкая улыбка, и Юлиан… завидует. У него не было такого безумно весёлого, судя по всему, детства с той дружбой, что выдержала бы не только время, но и расстояние. Ему хочется, чтобы о нём кто-нибудь говорил с такой же теплотой. Он думает, что о нём, конечно, говорят, но явно не с нежностью и любовью. Многие восторгаются его голосом, его музыкой, ну или его, хм, подвигами на любовном фронте — стоит признать, его бывшие пассии смотрят на него если не с любовью, то с жаждой. Но ему это не интересно. Он признаётся себе, что со всеми этими людьми ему до ужаса скучно, пусть и неимоверно приятно. — Это очень ценно, Геральт, — он теперь тоже смотрит в сад, не желая встречаться взглядами. — Вы стали грустны, — обеспокоенность детектива сладкой патокой разливается где-то в области сердца, и Юлиан улыбается ему — легко, открыто. — Нет, совсем нет, я просто задумался. Давайте и мы присоединимся к остальным, — отвлекает он внимание, лукаво улыбаясь. — Обычно Дийкстра просит меня спеть ближе к концу своего праздника. Мне интересно ваше мнение. Геральт выглядит заинтригованным, его глаза загораются. Они входят в зал и идут к столу с напитками и лёгкими закусками, где их находят: — Юлиан, дорогой мой, надеюсь, вы и сегодня порадуете нас своим пением. Помнится, вы как-то обмолвились, что у вас есть что-то новенькое. Юлиан кивает; Дийкстра объявляет, что «Мистер Леттенхоф сегодня будет петь». Он с весельем наблюдает за тем, в каком шоке оказывается Геральт, когда гости начинают с радостным возбуждением перешёптываться и готовиться к его выступлению. Геральт отходит чуть в сторону от основной массы народа, словно желая остаться в тени. Это одна из его детективных привычек?.. Юлиан обещает себе, что однажды будет знать об этой и многих других привычках. Когда Юлиан начинает петь, то Геральт совсем-совсем замирает, убирая руки в карманы, и смотрит на него, не отрываясь. Юлиану комфортно под его взглядом как ни под каким другим. Безусловно, он привык к вниманию, публике, но от таких жадно-заинтересованных взглядов ему обычно становится не по себе. Но в золотистых глазах Геральта он видит изумление, неподдельный восторг. На его лице самое мягкое выражение, которое он когда-либо видел. И его это опаляет изнутри. Он поёт — словно для него одного: посмотри, как я могу, посмотри, как я хорош, многогранен, со мной не скучно. Ему кажется, что детектив это всё понимает. После всего, в конце этого приёма, что привнёс в его жизнь новизну, он думает, что предложение Геральта как-нибудь встретиться ради прогулки или приятного вечерка с напитком в руке — это просто прекрасно.

***

Он слишком сладкий. Не то чтобы он следил за ним или узнавал о нём — ему это совсем не нужно! — но в нём есть что-то, что притягивает его взгляд. Каждый раз притягивает. А ещё он в тот вечер им восхищался. Назвал, правда, сумасшедшим, но это восхищение в его голосе? Оно, пожалуй, окупило всё, думает он, смотря на блеск лезвия. И оно-то и заставляет его сейчас особенно сильно стараться в этот раз. Восхищение, не лезвие. Он даже затыкает рот девушке, чтобы та не орала как предыдущие. Он же творец! Он должен создать картину! Он представляет, как детектив замечает все детали, как понимает всё, оценивает. Его охватывает дрожь возбуждения, предвкушения. Чёрт, он почти стонет от этой сладости на кончике языка. Эмоции имеют вкус. Мычание будущей жертвы раздражает. Он шикает на неё и проводит самым кончиком кинжала от уголка губ и выше. Наблюдать, как по следу лезвия набухают тёмные красные капли, как девушка верещит даже сквозь кляп — это по-своему красиво. Завораживающе. Девчонка задыхается, захлёбывается слезами и глухими криками, она хрипит. Всё это звучит для него музыкой. Он знает, не будь в её рту кляпа, она бы орала до хрипоты, до жжения в горле, она бы бежала от него, наивная, пытаясь спрятаться. Он каждый раз одёргивает себя, что это не охота. Прямо сейчас. Закрыв глаза. Он сдерживает черноту внутри. Он втягивает воздух со свистом и поднимает руку. Заносит над девчонкой, что так не вовремя шла по этой «проклятой» улице, кинжал и всаживает его ей в грудь. И ещё раз, и ещё. На один удар больше, чем в прошлый раз. Он же поймёт, он умный. Не то что местные, думающие, будто все его удары хаотичный! Нет, ублюдки просто нашли не всех! Но сладенький детектив сообразит, не так ли? Каждый удар, каждая унция крови — чистое, с ума сводящее наслаждение. В этот раз он тихо, почти нежно стонет, глубоко дышит сладким с примесью железа запахом. А после, после этих ударов-меток, он, когда девчонка ещё на последнем издыхании, перерезает ей горло. Медленно. Упиваясь. От уха до уха. Так чертовски красиво, думает он, любуясь ровностью линии. Что-то чёрное в нём не может удержать, наоборот — подталкивает, умоляет, приказывает сделать это. И он едва ли не со стоном подчиняется, ломается — подносит окровавленное лезвие к губам, прижимает, чувствуя остатки тепла, пробует кончиком языка. И стонет вслух. Кровь девчонки — прекрасна. Чернота внутри него успокаивается, насыщаясь. Он словно безумный вылизывает лезвие, слизывает красные капли и подтёки от них с пальцев — ничего не пропадает. Он готов, действительно готов стонать от удовольствия, от неожиданного возбуждения. Он судорожно вздыхает, смотрит вниз — на труп. Сейчас ему кажется, что ему действительно жаль, что он не может… что он… зависим. Наверное, думает, то же испытывают опиумные наркоманы — удовольствие и жажду получить ещё хотя бы немного. Он убирает теперь чистый кинжал, который ещё будет начищать дома до блеска и проверять, не осталось ли где крови, и с сожалением смотрит в застывшие и испуганные глаза. В глубине души он этого не хотел. Но эта жажда убить, пустить кровь всё чаще изводит его, всё чаще ему приходится выходить ночью, вдыхая её сладость, и караулить новую жертву. Это всегда молодые люди. Ему везёт на девушек, идущих вечером или в ночи, их кровь особенно сладка. Но иногда попадаются и молодые джентльмены в той или иной степени подпития. Их кровь не так дурманит, но пахнет куда слаще. Он третий раз пробует кровь с лезвия, но чувствует, что этого — мало. Хочется ещё. Хочется большего. Хочется конкретного. Хочется вспороть горло детектива Беллегарда. И он это обязательно сделает, когда тот поймёт, кто же он такой. И… В его голове всплывает мысль, тут же вызвавшая дрожь. А что, если начать оставлять ему знаки? Например, по одной букве?.. Чтобы он потом догадался, кто с ним играет. Быть может, даже по почерку. Идея быть пойманным именно им, этим новым в их городе детективом, она пьянит его необычайно. Он воображает, как детектив садится перед телом на корточки, чтобы рассмотреть росчерк — он ведь специально будет стараться так, чтобы было меньше крови — и вот он потянется, быть может, пальцами. Великолепно. Он будет гадать, что же это. И кто же он. Но после этого следующая девчонка — или, может, парень — обязательно будет пустой. Он не хочет, чтобы эта игра окончилась столь быстро. Не удержавшись, мажет костяшками пальцев по пропитанной кровью ткани на груди девушки. Удивительно, сколь много крови в человеке… После он уходит, удовлетворённый. Чернота в груди больше не довлеет над ним, и он может жить спокойно несколько дней. Пробелы между происшествиями становятся всё короче; где-то глубоко внутри его это пугает и напрягает. Но он отмахивается от этой надоедливой мысли. Нужно возвращаться домой. Ведь завтра в его планах встретиться с детективом, и к этому нужно подготовиться.