а звезды падали, ломая нашу вселенную.

Серое небо над городом и тихий дождь создавали атмосферу какой-то дешевой мелодрамы, которые крутят по низкорейтинговым каналам. Хотелось найти пульт, нажать нужную кнопку и переключить. Жалко, что в жизни нет такой возможности. Камин своим ярким пламенем освещал большую часть просторной комнаты, заставляя обычные предметы отбрасывать причудливые тени и приобретать новые оттенки, поддаваясь золоту огня. — Понимаешь, Эрика, это — жизнь. Либо ты пользуешься кем-то, либо пользуются тобой. Ты мне никогда и не нравилась, я просто хотел поиграть. Каждое слово — лезвие, очень тупое лезвие, которым пытаются нанести серьезную травму: больно, и очень хочется, чтобы этот ужас побыстрее закончился. Если бы он мог, черт, если бы у него была такая возможность, он бы просто сказал, что это все — его тупая очередная шутка, глупый розыгрыш, а затем взял бы ее за руку и повел в самый дорогой ресторан этого города, каждые пять минут крича на всю улицу о том, как сильно ее любит. Он бы скупил ей все цветы и конфеты, все платья и туфли, каждый день бы таскал ей на работу свежий латте, напоминая ей о том, что дороже ее для него никого нет. А сейчас он не может даже посмотреть ей в глаза. У него было всего три месяца, чтобы не влюбиться в эту глупую кареглазую девчонку, любящую рисовать с натуры в парке по четвергам и тосты с ореховой пастой по утрам. Обычно вокруг собирается куча любопытных, чтобы посмотреть, как Эрика, его Эрика, ловкими уверенными движениями запечатлевает на старой пожелтевшей бумаге какой-то ничтожный куст сирени. Не влюбиться в девчонку, которая все время торчит за переводом французских романов для богатеньких дамочек, которые ей за это ничего и не платят, и в девчонку, которая при каждом походе в местный маленький театр округляет от удивления глаза, когда актеры с никудышной игрой признаются в любви друг другу. У него было три месяца, чтобы не влюбиться в нее. Это вообще реально? Девушка молча слушала эту странную и одновременно пугающую речь любимого человека. Нет, она его не узнавала. Спокойный и всегда рассудительный, поддерживающий ее глупые начинания и даже самые нелепые мысли превращающий в полноценные здравые суждения Ричард сейчас бегал глазами по комнате, нервно запуская руки в курчавые светлые волосы. Все казалось страшным сном, пугающим кошмаром, какие обычно снятся в глубоком детстве и заставляют проснуться в ночи, встать с кровати и искать спасение от пережитого ужаса в объятьях мамы. Только этот кошмар, который вроде бы никогда и не должен был случиться, все-таки нашел себе место в реальной жизни. И бежать, спасаться, искать утешение не у кого, потому что единственный человек, который мог бы подарить ей спокойствие, сейчас сидит перед ней на диване и одними только словами ломает ее всю, заставляя пылать и гореть изнутри. Ей нельзя плакать. Ее слезы ничего не значат, да и сама она — ничто. Пустое место. Неужели каждый раз, когда ей не хватало воздуха и стены собственной квартиры давили, словно тиски, каждый раз, когда он, держа в руках стакан с ледяной водой, успокаивал ее, перекрывая ее глухие попытки высвободиться из объятий, на самом деле смеялся в душе, думая, какая же она дура, раз так легко доверилась какому-то парню с Оксфорд-стрит? Ей оставалось только молча, сжав руки в кулаки так, что ногти впивались в нежную кожу ладоней, слушать, чтобы не выглядеть в его глазах еще большим ничтожеством. — Извини меня, Эрика, но дальше нам не по пути, — и та связь, которая сложилась между ними за все это время, обрывается. Его слова и ее молчание дополняют друг друга, не оставляя никому шанса на счастливый финал, которого, собственно, изначально и не существовало. Это как выключить детский мультик на самом плохом моменте и сказать ребенку, что это и есть конец. — Я больше не побеспокою тебя, — как можно холоднее ответила девушка. Они этого добивались от него? Интересно, как они себе это представляли? Один человек привяжется к другому, подобно к собаке, станет бегать за ним, зализывать шрамы и изливать душу, а другой потом в один момент просто скажет, что это какая-то шутка? Они хоть немного понимают, как устроен этот чертов мир? Самое ужасное, что он знает, что с ней будет дальше. Эрика сейчас прибежит домой, сбросит туфли, закутается в одеяло. Безудержные слезы сменятся крепким сном. И в расставании она будет винить себя, а не запрограммированного на совершение всякого дерьма урода. И тошно от этого. Парень откидывается на диване, вслушивается в тишину комнаты и с горечью смотрит на этот треклятый камин. — Ты же понимаешь, что за все ошибки нужно платить? И в последние минуты жизни он вспоминает только ее карие глаза. Он замечает ту самую девушку с фотографии. Невысокая брюнетка возвращается домой после художественного кружка в четверть девятого. Сейчас к ней пристанет кучка местных отморозков, а он, как истинный герой, раскидает их по фактам и по углам этой улочки, сопроводив красавицу домой, взяв с нее обещание больше не гулять так поздно и показать ему свои работы в субботу вечером. — А что такая милашка гуляет так поздно, м? Папка с рисунками выпадает из рук, а наброски разносит ветром. Так начинается их история. — Ты же влюбился в нее, верно? А он и не думал, что люди такие. Он и не знал, что она в его рубашке с чашкой горячего фруктового чая в руках сможет на него оказывать такое влияние. Та, которая на ходу может сочинить целую повесть о любви, а он лишь поражаться ее великолепием и грешной гениальностью. Парню казалось, что она не от мира сего, что ей с ним предназначено прожить всю их совместную жизнь. Он считал, что их свела сама судьба и где-то на небе был запечатлен, кем-то их союз. Знаешь, я, кажется, люблю тебя. Не как твой ублюдочный бывший с архитектурного, который оставил тебе после себя только пустые схемы вашего будущего дома, которые ты сразу же в огонь отправила вместе с его многочисленными портретами, украшающими твои стены. Нет, я, кажется, люблю тебя. По-настоящему. — Что же с тобой не так? Оказывается, когда ждешь кого-то, время патокой горячей по венам, совсем не торопясь, течет. Он замечает это, когда на протяжении долгого времени наблюдает за окнами ее художественного кабинета. Там, в лимонном свете окна, вертятся многочисленные тени художников, и он точно знает, что его Эрика, — самая лучшая мастерица кисти в мире. Эта великая художница явно заслуживает того, чтобы ее встречали с букетом цветов, целовали на глазах у однокурсников, а потом увозили домой, смеясь над кривыми линиями его собственных рисунков. Эти три месяца, что он отнял от нее, — лучшее, что могло с ним случиться.

***

Психолог врал, говоря, что время лечит. Кружка остывшего кофе, его рубашка, валяющаяся в углу спальни, рваные холсты с набросками его дурацких глаз, краска, прилипшая к полу, — отличный показатель того, как можно сойти с ума, не выходя из собственной однушки. Она клянется, что во всех ее портретах присутствуют его черты. Он въелся в нее, как самые дешевые сигареты въедаются в шестнадцатилетнего школьника: сначала кажется, что ты невероятно хорош и рано познал взрослую жизнь, а потом осознаешь, какую яму роешь сам себе. Помятую пачку можно выкинуть, но вряд ли это поможет побороть зависимость, правда? — Я не знаю точно, но, говорят, он смотался в Америку к своей новой возлюбленной. Это как услышать где-то мотивчик какой-нибудь песни, а потом в течение дня напевать ее. Так и с ним. Если ты видишь темно-бордовые розы, подаренные им однажды, у проходящей мимо девушки, то до конца дня будешь думать о том, что лучше бы они с ним и не встречались никогда. — У него свой бизнес в Италии. Вероятно, он сейчас там. И даже сейчас, когда снежинки тают на теплых пальцах, оседают на ресницах и путаются в кудряшках волос, она все равно, словно невзначай, спрашивает: — Кстати, ты не знаешь, где сейчас Ричард? Мне нужно отдать ему кое-что. Максимально равнодушно, словно та дурацкая рубашка стоит того, чтобы найти парня и кинуть в лицо этот клетчатый кусок ткани. — Нет. Ей нравились рассветы цвета красного полусладкого. Она любила вставать рано, чтобы каждый раз добавить пару точных мазков в этот рассвет, мирно лежащий на холсте небрежным наброском. А жизнь состоит из таких набросков. Каждый твой шаг, взгляд и движение — набросок чего-то важного. От тебя зависит, перерастет ли зарисовка в полноценную работу, где прописан яркой краской каждый рефлекс, где каждая тень будет оживлять картину, или ты просто возьмешь в руки ластик. Эрика три месяца не отходила от своего холста, чтобы набросок стал шедевром, который в результате пришлось порвать и выкинуть.