Калейдоскоп

— Маринетт, можно я пройду…? Она внимательно вглядывается в такие любимые глаза весенней зелени и какой-то чёрт в подсознании твердит, что глаза эти колют внутренности ледяной крошкой, а не греют. Голос тёплый, но такой…чужой. Да, именно так. И это до ужаса пугало Дюпэн-Чен, заставляя её сердце леденеть и трескаться от жуткого чувства. Блондин выдохнул и коснулся пальцами её руки, которой она схватила край его пиджака. Пальцы у него тоже холодные, словно изо льда. Контраст температур заставляет её вздрогнуть и поднять на него свой взгляд. — Маринетт? Она громко сглатывает, решая покончить со всеми муками. Эта ужасающая, поглощающая её разум любовь просто уничтожает её, хоронит её мысли и саму личность. — А-ад-дриан… М-мне надо п-поговорить с т-тоб-бой… — Эти слова с трудом произносятся, ведь теперь обратной дороги нет. Сейчас она признается ему, а он ответит. Иначе не бывает, да? — Хорошо, я слушаю тебя. — Адриан посматривает на наручные часы и слегка сжимает кулак в кармане пиджака. Он опаздывает и лучше бы его однокласснице побыстрей сказать то, что она так хочет. — Ах… — Агрест смотрел сквозь неё, прожигая её этим взглядом. Ей уже не очень хотелось признаваться, но… — А-адриан, — Маринетт глубоко вздохнула, успокаивая свой дрожащий голос — п-понимаешь… я…люблю…т-теб-бя… Васильковые глаза светятся этой сильной и поглощающей любовью, но вот зелёные…обжигают свои равнодушием и раздражением…? Ей показалось, что внутри что-то очень заболело. Захотелось голыми руками вырвать эту боль, что зарождалась прямо в груди, под сердцем. Она не находила в себе сил поднять голову, поднять глаза и увидеть долгожданный ответ. — Маринетт. — Её пробивает дрожь. Голос Адриана холодный, равнодушный и колючий. Он бьёт прямо в сердце. Дюпэн-Чэн чувствует, как покрывается толстой коркой адского льда. Едва сдерживая слёзы, которые так хотят потечь по лицу, она сумела взглянуть ему в глаза. Не стоило… Там нету привычной солнечной зелени, нет даже намёка на неё, лишь едкий лёд, который морозит внутренности и уничтожает её. — Маринетт, не стоит. Ты — мой друг, прости. — Он говорит всё это, даже извинения, каким-то безучастным голосом, словно не ему только что признались, словно он её вообще не знает. Его грёбанное извинение расчленило её слабо-бьющееся сердце. Внутри хлещет кровь и топит её в себе. Её рука дрожит и она наконец отпускает рукав его пиджака. Сил нет стоять, не то что держать что-то. — … — Она молчит, потому что боится, если откроет рот, то не выдержит и закричит от той боли, импульсами терзающей её сейчас. Он пожимает плечами, поудобнее перехватывает сумку с учебниками и выходит из класса. Как только Маринетт осталась одна в этой аудитории, она громко рухнула на пол, не в силах стоять на ногах. Плечи у неё трясутся, из синих глаз текут горькие слёзы. — Н-неужели ты думаешь, что просто извинившись таким холодным голосом и закрыв эту тему, боль, рвущая меня на части утихнет? А, Адриан? — Ей не смешно, невесело и не забавно. Крупные солёные капли падали на паркет и медленно высыхали. Почему так много слёз, когда её сердце превратили в фарш? Теперь Маринетт кое-что осознала. Она наконец поняла простую истину, которую должна была понять раньше. Адриан Агрест — не её принц на белом коне, нет. Он её личный дьявол, который только что самолично превратил её в лепёшку, перебил все внутренности и вытряс душу. Он её уничтожил таким ответом. Она не просила ответить взаимностью, она просила хоть раз подарить ей взгляд теплых зелёных глаз, мягкую улыбку бледных губ…но… Адриан не такой. Адриан Агрест — известная модель и…лицемер. Ни одна его улыбка, на которые она смотрела с придыханием, не была настоящей. Всё было ложью. Почему же она решила, что это её истинная любовь? С чего взяла эту чушь? Почему так слепо и глупо дышала лишь им одним, совсем забывая про обычный кислород? Как ей теперь научиться дышать вновь? Дыхание затрудняется и она хватается за горло, пытаясь хоть как-то облегчить свою агонию. Однако её хватают за плечи и вырывают из этого эмоционального дна, жаль ненадолго. — Мари! Что с тобой, подруга?! Девушка с густыми шоколадными глазами трясёт её и взволнованно почти-кричит. «Алья» — мелькает в её пустой голове. Дюпэн поднимает свои глаза на неё и Сезар вздрагивает, замирая на месте. Карие глаза, живые, смотрят в голубые — пустые и мёртвые. Загорелое лицо бледнеет, а алые губы растягиваются в узкую полоску. — …М-мари…? — Голо у журналистки тихий и до жути перепуганный. Её горячие ладони обхватывают бледное лицо брюнетки. — Ч-что с-случилось? Мари?! — А…А-алья… — Она сама вздрагивает от своего голоса. От чужого голоса. Хриплого, рваного и…сломанного. — А-алья… М-мне…н-нехорошо… Я…я домой п-пойду… — Куда ты пойдёшь?! Ты на ногах не стоишь! Что случилось?! М-маринетт?! — Она сжала плечи своей подруги, требуя ответов. Маринетт слабо поморщилась от боли и подняла глаза на подружку. Увы, василькового океана там не было и в помине. Лишь стеклянные осколки. — А-алья…прош-шу тебя…я всё расскажу, но позже… — Алья стискивает свои губы в тонкую линию и смотрит в пол. Ей страшно отпускать Чэн в таком состоянии. Она боится её разбитых глаз. Даже думать не хочется, что могло произойти с её дорогой девочкой. — Прошу тебя… Она медленно и рвано кивает и отпускает плечи подруги, однако, теперь и её руки дрожат. Сезар кажется, что она совершает огромную ошибку. Что нельзя отпускать Маринетт сейчас одну. — Только позвони мне потом! — Это хлипкая и слабая, но гарантия на то, что подруга позвонит ей и с ней всё будет в порядке. Брюнетка кивает и поднимается с пола, опираясь дрожащими руками на колени. Она выходит из класса шатаясь и дрожа, словно вот-вот упадёт. Её плечи трясутся, а пальцы белеют от того, с какой силой их вжимают в ладони, на которых точно будут следы-полумесяцы. Школьный двор встречает её пустотой и тишиной. Страшной для неё, мёртвой тишиной, даже птицы молчат. Она чувствует, как по щекам катятся слёзы и задирает голову вверх, к небу. Глаза смотрят наверх и…видят серой, расколотое небо. Лазурного небосвода с причудливыми тучками там нету. Лишь гребанная палитра чёрных и серых оттенков напополам с её болью.