Красный цвет к лицу

В конце каждой битвы существует момент, когда Чуя позволяет себе чувствовать. Удовлетворение. Ликование. Извилистая милость, бегущая по его венам всего на несколько секунд, нечто большее, чем спокойное принятие хорошо выполненной работы, которую он должен был сделать, нечто столь же необузданное, как сама Порча. Чуя делает все возможное, чтобы держать все под контролем, чтобы держать себя в узде, чтобы не перегнуть палку и не разрушить все, что он построил до этого момента, но в тишине разгромленной боевой зоны, Чуя не может сдержать ухмылки. Это оскал, который соперничает с тем, что Арахабаки носит в его теле, тяжелое дыхание, закрывающее его легкие единственным звуком. Его тело кажется легким, теплым и таким правильным. Окруженный резней и смертью, Чуя чувствует себя умиротворенным. Первым звуком следом за дыханием Чуи являются шаги. Они тянут внимание Чуи вправо, через пространство тел и обломков. Солнечный свет превращает темные глаза в почти рыжие, а каштановые волосы в золотой ореол. Сам того не желая, Чуя скалится, что-то тронуло его грудь. Дазай нечитаемо смотрит на него, идеальная картина спокойствия. Устойчивой, неизменной скалы, на которую Чуя не может понять, залезть или спрыгнуть с вершины. Молчаливого рассудительности, взвешивающего само существо Чуи в своем взгляде и решающего его судьбу задолго до того, как Чуя сможет сказать свое слово. Раньше это было самой ненавистной вещью в Дазае — та рассудительность. Надоедливый и досаждающий, а затем напыщенный и «Праведнее всех», когда покинул Портовую Мафию. Превосходство, которое действует на нервы Чуе. У него в руке материализовался нож, из земли или все еще чудесным образом в ножнах на бедре Чуи, он не знает. Все, что он знает, это вес его в руке, когда Чуя бросается на Дазая, лезвие нацелено прямо в горло Дазая. Придет день, когда он прольет кровь Дазая. Красный цвет будет переливаться на свету, искра огня в черно-белом мире Дазая, такие же красные, как волосы Чуи, такие же красные, как глаза Дазая, кажущиеся на солнце. Она будет брызгать на землю, на туфли Чуи и его безупречно белоснежную рубашку — пятно, которое все увидят. Чуя погрязнет в ней руками по локоть (Чуя погрузит в нее руки, обхватит лицо Дазая, раскрасит его в свой цвет). Дазай так хорошо выглядел бы в красном, если бы только Чуя был тем, кто дал ему это. Он часто фантазирует об этом, так ясно видит это в своем сознании… Но сегодня не тот день. Дазай легко уклоняется, отступая в сторону и похлопывая Чую по плечу, чтобы замедлить его. Даже без Испорченной Печали, Чуя все еще быстрее и сильнее, чем когда-либо был Дазай, но это вряд ли имеет значение. Дело не в этом. Смысл в том, чтобы приземлить его, твердо поставить ноги Чуи на землю и придать ножу вес, который он должен иметь в руке. Этого сдвига достаточно, чтобы сбить его с толку, чтобы Дазай подошел ближе и схватил Чую за запястье. Слишком близко; Чуя резко втягивает воздух, когда он поворачивается прямо в грудь Дазая, одна обманчиво сильная рука обнимает его за плечи, в то время как Дазай дергает руку Чуи вверх и назад, эффективно удерживая его на месте. На мгновение они оба замерли, застыв во времени. Чуя даже не дышит. Его глаза широко раскрыты, когда он смотрит на рубашку Дазая. Его рука поднята и отведена, длинные пальцы Дазая крепко сжимают его запястье и кисть, мешая Чуе должным образом владеть своим клинком. Два сердцебиения звенят в ушах Чуи, идеально сплетенные друг с другом. Сейчас невозможно распутать. — По-прежнему жаждешь убить меня? — Катись к черту. Дазай смеется, и момент растворяется. Он прижимает к себе Чую, но теперь они двигаются, уверенные шаги Дазая заставляют Чую отступить с ним. Чуя не может ничего сделать, кроме заикающихся и взволнованных протестов, звучащих так слабо, что даже для его собственных ушей они звучат сымитировано. Может быть, так оно и есть. Разве это не то, что они всегда делают в конце концов? Разве это не тот танец, в котором они живут постоянно, туда-обратно, который стал настолько знакомым, что Чуя жаждет его во сне? Он мог бы так легко удрать, если бы только попытался. Лишь отбивался хоть на мгновение. Дазай никогда не был сильнее его. Дазай заводит их в переулок, подальше от любопытных глаз. Чуя чувствует шероховатость кирпича на спине и запястье, когда Дазай прижимает его к стене. Темные глаза и неведанные намерения удерживают их на месте, окутанные полумраком настолько полноценным, что Чуя уверен, что он заблудится, пытаясь выбраться из нее. Полумрака достаточно, чтобы скрыть их от пытливых взглядов, когда Дазай наклоняется ближе, прижимаясь губами к губам Чуи в жесте, который является такой же угрозой, как и поцелуй. Окружающие городские кварталы были опустошены в результате боевых действий, которые продолжалась несколько минут назад, а это означает, что Чуя не испытывает никаких угрызений совести по поводу ответного поцелуя, хватая губу зубами и принимая извращенный вызов Дазая. В моменты ясности Чуя любит винить в этих встречах адреналин. В момент после битвы, когда все его существо, кажется, вибрирует от еще не нерастраченной силы, когда каждый нерв Чуи, кажется, воспламеняется. Это простое оправдание, предостаточно легкая причина тому. После сражения Чуя практически опьянен, потому что все его процессы принятия решений нарушены. Несомненно, Дазай прекрасно это знает. Конечно, именно поэтому он всегда появляется тогда. Позже, когда Чуя снова сможет ясно мыслить, может разозлиться из-за этого. О том, как Дазай все еще манипулирует им даже сейчас, пользуясь моментом, когда Чуя более восприимчив к его напористым методам убеждения. Он уверен, что любому нормальному человеку это показалось бы далеко не здоровым. Это далеко не здорово. Чуя просто не может найти в себе сил для беспокойства. Лязг ножа, ударившегося о землю, громко отдается эхом. Чуя не обращает на это внимания, больше сосредоточившись на движении своих губ по губам Дазая и колене, зажатое между его ног. Однако Дазай замечает, отстраняется всего на мгновение, чтобы посмотреть вниз на безмолвную капитуляцию Чуи, оставляющего свое оружие в пользу давления губ; затем Дазай снова набрасывается на него, явно наслаждаясь своим триумфом, когда он снова захватывает его рот. Чуя запутывается свободной рукой в волосах Дазая и в отместку дергает. Дазай просто стонет и сильнее прижимает Чую к кирпичу. Чуя позволяет себе потеряться в прикосновении губ и скольжении языков, позволяя времени и всему миру исчезнуть, чтобы вместо этого насладиться вкусом Дазая на своем языке. Виски подавляет любой другой вкус, почти скрывая самого Дазая, и Чуя поражен тем фактом, что он не единственный, кто сейчас скомпрометирован. Дазай всегда умел неплохо пить, оставаясь впечатляюще осведомленным и ловким даже в состоянии алкогольного опьянения, но это не означает, что он имеет больше контроля над своими импульсами, чем Чуя сейчас. Так или иначе, это заставляет Чую чувствовать себя немного лучше. По крайней мере, они оба пребывают в тумане неверных решений, будучи вместе. Это немного облегчает восприятие всего происходящего. Прикосновение пальцев Дазая к коже Чуи заставляет его дрожать. Результирующий стон, когда Дазай прижимается ближе, кажется, вдохновляет Дазая на новую мысль, на новую цель. Вместо того, чтобы просто прижимать Чую к грубому кирпичу переулка и опустошать его рот, пока он не задохнется — цель, которую он определенно уже достиг, по мнению Чуи — Дазай теперь, кажется, полон решимости посмотреть, как далеко он может зайти. Рука, сжимающая запястье Чуи, исчезает. Чуя не придал бы этому особого значения, кроме его немедленной потребности схватить жилет Дазая теперь свободной рукой, если бы не новый вес спереди его брюк. Чуя задыхается от жара и прижимается к прикосновению Дазая. Тот ухмыляется. — Нуждающийся, как всегда, — жар в голосе Дазая выдает его собственную похоть. Чуя издает низкий смешок в ответ, который только слегка напряжен. — Это ты прижимаешь меня к стене. — Единственный ответ, который можно получить, — это тихое гудение и более твердое нажатие пальцев Дазая. Чуя стонет и позволяет своей голове упасть на плечо Дазая, когда его бедра качаются вперед, чтобы встретить движение. Он позволяет… что бы это ни было, продолжаться так долго; с таким же успехом можно довести дело до конца. В конце концов, Дазай всегда был довольно искусен в обращении со своими руками, так что Чуя сомневается, что это будет разочаровывать. — Переходи к делу. К счастью, похоже, что это единственный план Дазая. Буквально до того, как слова слетают с губ Чуи, большой палец Дазая нажимает на пуговицу брюк. Чуя наклоняет голову ко рту вдоль бинтов, покрывающих горло Дазая, используя хватку, которую он все еще держит в волосах Дазая, чтобы удерживать его. Скольжение его зубов по тонкой ткани вызывает у Дазая стон, и Чуя представляет, каково это — укусить, сорвать марлю и, возможно, даже пролить кровь с кожи Дазая. Солоновато-железный вкус крови-это то, с чем Чуя очень хорошо знаком, из-за его боевого опыта, но он должен задаться вопросом, не будет ли кровь Дазая на вкус отличаться от его собственной. Одной доли алкоголя было бы достаточно, чтобы он опьянел. Когда Чуя смотрит вниз, чтобы проверить, как Дазай раздевает его, он сталкивается со смесью образов и ощущений, от которых у него перехватывает дыхание. Дазай освобождает член Чуи от нижнего белья, его прикосновение достаточно легкое, чтобы показаться осторожным, но если его дыхание является каким-либо признаком, Дазай так же взволнован этим, как и Чуя. Даже когда Дазай медленно поглаживает Чую, его движение предумышленное и почтительное, он кажется напряженным. Как будто ему с трудом удается сдерживаться, чтобы поддерживать темп где-то в разумных пределах. Чуя, однако, не настолько терпелив. — Я не в настроении для твоих поддразниваний, — Чуя задыхается. Он ослабляет хватку на жилете Дазая, чтобы вместо этого дотянуться до его брюк. Даже с потряхивающей рукой, когда боевой адреналин продолжает проходить через него, он быстро справляется с ширинкой. Звуки, исходящие от Дазая, — это все, в чем нуждается Чуя, когда он погружает руку в боксеры, чувствуя тепло, которое, как он знает, что найдет. Это не значит, что для него это неизведанная территории: они уже сделали это достаточное количество раз, чтобы Чуе на самом деле не нужно было видеть, что он делает. И все же в этом наблюдении есть что-то такое, от чего у него мурашки бегут по спине. Когда он ставит свою руку на место, чтобы крепко погладить Дазая, его напарник, кажется, приходит в себя. Дазай тоже двигается в такт, проводя рукой вверх по члену Чуи с большим вниманием, чем раньше. Чуя благодарно стонет и задает свой собственный темп, наслаждаясь моментом. Подобные встречи, вероятно, не должны быть для них таким уж обычным явлением. Они находятся по обе стороны баррикад, и Дазай активно противостоит большинству вещей, которые делает Чуя. Не говоря уже о том, что Чуя все еще пытается убить Дазая на месте. С другой стороны, для такого одержимого самоубийством человека, как Дазай, это, вероятно, просто бонус. Угроза того, что в один прекрасный день Чуя решит, что с ним покончено, что он получил от Дазая все, что только мог пожелать, и поэтому жизнь Дазая больше ему не нужна, вероятно, только еще больше заводит Дазая. Он, по всей вероятности, дрочит на эту мысль каждую ночь. Не то, чтобы Чуя мог судить. Он много раз увлекался именно этой фантазией. Именно знание об их запутанных отношениях толкает руку Чуи в движение. Не той, что уже занята, пальцы которой крепче сдавливают у основания члена Дазая и слегка извиваются возле головки: нет здесь просто все отлично. Однако руку в волосах Дазая можно использовать гораздо лучше, и Чуя никогда не растрачивал свой потенциал впустую. Ничего такого в том, чтобы ослабить хватку и скользнуть пальцами по передней часть головы Дазая. Прижать ладонь к горлу и положить пальцы ему под челюсть. Дыхание высокого мужчины затрудняется еще до того, как Чуя приложил какое-либо давление. Чуя скалит зубы. — Дыши глубже, Осаму, — Чуя бормочет в изгиб шеи Дазая. Он сразу же получает ответ — стон, горячий и наполненный предвкушением. Низкий смех срывается с губ Чуи. Он сгибает руку. Он не уверен, что Дазай смог бы даже сделать глубокий вдох с тем, как он задыхается, но опять же, Чуе на самом деле плевать. Если Дазай не сможет продержаться так долго, это его проблема. Чуя сдавливает горло. Сначала слегка, достаточно, чтобы подразнить. Чтобы Дазаю было немного труднее дышать. Этого недостаточно, чтобы помешать действиям Дазая, и Чуя, конечно, не замедляет свой собственный темп. Это дало бы Дазаю передышку, чего он делать не собирается. Дазай втолкнул его в этот переулок, решив, что сейчас, сразу после миссии, самое лучшее время устроить Чуе засаду для нелепого свидания, поэтому он собирается взять все, что Чуя хочет дать. Вот как это работает. Такова договоренность. Если Дазаю это не устраивает, что ж: он может высказать свои жалобы, когда Чуя решит дать ему снова вздохнуть. Очевидно, сейчас не тот случай. Прямо сейчас Чуя хочет, чтобы у Дазая перехватило дыхание. Он давит сильнее, сжимая хватку достаточно, чтобы перекрыть воздух из легких Дазая, наслаждаясь последним вздохом, который приносит ему перед тишиной/безмолвием. Чуя отстраняется на приличное расстояние, чтобы увидеть лицо Дазая, увидеть, как румянец темнеет на его коже, а глаза стекленеют. Рука Дазая прекращает движение, но Чуе было наплевать. На данный момент он более увлечен наблюдением за тем, как Дазай не утруждает себя борьбой с нехваткой воздуха, блаженное выражение его лица доставляет больше удовольствия, чем любой оргазм. Чуя всегда предпочитал доказывать свою собственную власть над Дазаем, манипулятивным ублюдком. С другой стороны, действительно ли это доминирование, когда они оба знают, что это именно то, чего жаждет Дазай? На самом деле, по мнению Чуи, это не имеет значения. Важнее — не дать Дазаю передышки. Чуя продолжает свое собственное движение, поглаживая член Дазая с твердой приверженностью темпу, сохраняя себя устойчивым и последовательным, наблюдая, как по спине Дазая пробежала дрожь. Обе его руки вцепляются в рубашку Чуи, их хватка слабее, чем обычно, из-за головокружительной нехватки воздуха в этот момент. Дазай опирается на него, позволяя своему весу полностью удерживаться рукой Чуи. Он усмехается и подумывает о том, чтобы позволить Дазаю вот так потерять сознание. Считает, сколько времени потребуется, чтобы глаза Дазая закрылись. Чтобы влажный рот перестал двигаться в бессознательных попытках втянуть побольше воздуха. Чтобы румянец на его щеках стал мертвенно-бледным, а не раскаленным. Затем Чуя немного отстраняется, позволяет ему втянуть тонкий и отчаянный глоток воздуха, и Дазай кончает сам. Чуе удается наклонить руку, дабы не допустить, чтобы гадость оказалась на рубашке, но до дома все равно придется идти в застегнутом жилете. Не то чтобы он сильно был озабочен этим на данный момент. Нет, Чуя куда больше заинтересован в том, чтобы наблюдать, как Дазай неистово задыхается во время оргазма, его тело отчаянно нуждается в воздухе, который Чуя все еще отказывается ему легко дать. Чуя откидывается спиной на стену и окидывает взглядом дрожащие ноги Дазая, не достаточные сильные, чтобы могли как следует удержать. Сейчас так просто было бы его убить. Чуя ослабляет хватку на его горле. Дазай наклоняется вперед, снова прижимая Чую к стене, используя ее для поддержки, едва в состоянии удерживаться на ногах. Чуя дает ему минуту, позволяет отдышаться и, возможно, избавиться от головокружения. Но Чуя не терпеливый человек. И никогда им не был. Он вытирает руку о жилет Дазая и отталкивает долговязого ублюдка от себя. — На колени, предатель. Это требование, больше, чем что-либо уже сказанное Чуей. Это декларация контроля, более сильная, чем все, что Дазай мог бы предпринять прямо сейчас. Это приказ, которому быстро подчиняются. Чуя смотрит, как Дазай опускается вниз, слышит мягкий стук, когда его колени ударяются о землю. Тонкие пальцы запутались в волосах Дазая, крепко сжимая их. Улыбка, расплывшаяся по лицу Чуи, — это дикое ликование. Если и существует образ, которым он никогда не насытится, так это Дазай на коленях. — Продолжай. Напомни мне, почему я вместо этого не убиваю тебя. Дазай не теряет времени даром. Он снова берет член Чуи в руки, открывая рот. Если и есть что-то более искусное, чем руки Дазая, так это его рот. За это Чуя может легко поручиться. Другой рукой Дазая упирается в бедро Чуи. Чуя наблюдает сквозь полуприкрытые веки, впитывая каждое движение губ Дазая, каждое подергивание мышц лица, когда Дазай вбирает его. Приятно наблюдать, как выражение лица Дазая теряет фокус. Теперь в глазах Дазая появилась другая расфокусировка, от которой у Чуи по спине пробегают мурашки. Дазай не дразнит. За это Чуя благодарен, и он вознаграждает Дазая за это тем, что больше не дергает его вниз. То, как Дазай умеет избирательно слушать, впечатляет, но Чуя не утруждает себя комментариями. Вместо этого он просто наблюдает, как растягиваются губы Дазая вокруг него, как трепещут ресницы его, когда Чуя приподнимает бедра. Однако довольно скоро Чуя перестает на этом сосредотачиваться, мастерство Дазая нагоняет жар в венах Чуи. Дыхание Чуи вырывается из рваных штанов, низкие стоны совпадают с изгибом запястья Дазая по всей длине кожи, которую он не может вместить в рот. В другой раз Чуя мог бы настоять на большем — он знает, что Дазай может глубоко заглотить его, и ему нравится перекрывать ему воздух таким образом, — но Чуя нетерпелив. Остаточная энергия, бурлящая в его венах после боя, начинает исчезать, и как только она исчезнет, Чуя знает, что он будет слишком уставшим, чтобы дальше иметь дело с Дазаем. Все, чего он хочет, — это рухнуть в свою кровать и проспать неделю. Поэтому он не настаивает на большем, предпочитая вместо этого разрешить Дазаю продолжать в том же темпе и позволить дрожащему теплу скручиваться в его животе. Он не понимает, как Дазай всегда знает, когда он собирается кончить. На самом деле это не имеет значения. Может быть, особая заминка в его дыхании, может быть, подергивание его пальцев в волосах Дазая. Может быть, стон с правильным звуком. Чуя не знает, и это не имеет значения, но Дазай знает, и это заставляет его ускорить темп, прижимаясь ближе, как только Чуя приближается к краю. Он обрушивается, задыхаясь, дрожь пробегает по нему, когда он обвивается вокруг головы Дазая и проливается ему в горло. Чуя задыхается, преодолевая волну удовольствия, куда сильнее, чем это имеет право быть, учитывая, что это от быстрой встречи в переулке, но опять же, Дазаю всегда нравится раздражать Чую самыми странными вещами. К тому времени, как Чуя выпрямляется и отпускает Дазая, мужчина, похоже, уже пришел в себя. Чуя прислоняется спиной к стене, чтобы отдышаться, в то время как Дазай вытирает слюни со своего лица, член уже убран, а помятая рубашка снова на месте. — Ну, это было весело, — Дазай щебечет, а Чуя хмурится. Этот ублюдок всегда такой. Ведет себя так, как будто вся эта ситуация не такая хреновая, как есть на самом деле. Как будто Чуя уже — все еще — не рассматривает возможность перерезать горло Дазаю. С другой стороны, возможно, Дазай осознает это, учитывая скорость, с которой он встает и отряхивается. Чуя свирепо смотрит на него, пока тот приводит себя в порядок, раздраженный тем, что Дазай снова втянул его в неприятности с ним и все же умудряется выглядеть более собранным. — Я ненавижу тебя, — рычит Чуя. Дазай улыбается, и Чуя чувствует, как что-то темное бурлит у него в груди. Дазай наклоняется, чтобы поднять нож с земли, осматривает его, прежде чем протянуть Чуе за лезвие. — Я знаю. — Улыбка Дазая превращается в ухмылку, когда Чуя берет клинок, намеренно поворачивая его, чтобы порезать ладонь Дазая. Красная кровь медленно растекается по его коже, впитываясь в белоснежные бинты и стекая к запястью. Дазай слизывает кровь, глядя на Чую, пока тот что-то бормочет в ладонь. — Но тебе нравится то, что я заставляю тебя чувствовать. Чуя свирепо смотрит на него. Он хотел бы, чтобы Дазай ошибался. Он хотел бы, чтобы у него не было остатков триумфа, скользящего под кожей от того, что Дазай стоит перед ним на коленях, от того, что жизнь Дазая в его руках. — Да. Я знаю, — тихо говорит Чуя. Он смотрит на горло Дазая и представляет, каково было бы разрезать там плоть. Чтобы разорвать бинты и кожу Дазая и окрасить все это в красный цвет. Раскрасить Дазая в цвет Чуи, посмотреть как сильно подчеркнет цвет глаз Дазая. Кровь окрашивает губы Дазая в более ярко красный цвет, когда он улыбается, и Чуя крепче сжимает нож в руке. Чуя всегда думал, что Дазай будет хорошо смотреться в красном.