stay with me forever

липкий страх пробирался под самую кожу, проникал внутрь, окутывал, заставлял сердце биться быстрее и сильно сжиматься. и чем плотнее в хрупкое тельце вжимался крепкий торс, чем громче слышалось тяжёлое дыхание, тем острее становились ощущения. горячие пальцы скользили под светлой рубашкой, бесстыдно оглаживая нежную кожу, очерчивая каждый изгиб, каждый сантиметр, мокрые губы обжигали жаркими поцелуями. сильные руки заламывали за спину кисти младшего. – больше никогда не смей называть мою веру ошибкой, понял? – ли ноу процедил каждое слово с таким отвращением, что в каждой букве чувствовался яд. минхо рвал одежду на теле сона, чтобы видеть, как перекатываются мышцы под кожей, чтобы ощущать собственной кожей, подушечками пальцев, насколько ему больно и неприятно, как бы наказывая его этим за ограниченность его взглядов и глупость мышления. – п-пусти меня... да ты же ненормальный! – беспомощно кричал хан, ощущая, как горят и напрягаются, немеют его мышцы, слёзно пытаясь вырваться, – я просто не понимаю, как можно верить в это отродье ада! на губах у сатаниста расцвела ухмылка. он нежно повёл пальчиками бледной руки по спине христианина, пробираясь к затылку, очерчивая чувствительную, хрупкую, тоненькую шею своей потенциальной жертвы. и, скользнув вниз, уцепившись за цепочку с крестом из серебра, потянул на себя, наблюдая за тем, как ниточка натягивается на шее убийственной петлёй, сдавливая горло, выбивая из него воздух, ограничивая доступ к кислороду. – повтори, – тембр голоса минхо стал более низким, угрожающим, приказным и таким снисходительно-высокомерным, что парень под ним невольно сжался, хотя в действительности наверняка хотел двинуть ему по первое число, и сделал бы это, если бы не задыхался сейчас в собственных слезах и попытках вдохнуть хоть немного воздуха, – повтори, блять, то, что только что сказал. идеальное лицо с нежными, аккуратными чертами сейчас исказилось в гримасе ужаса, а в только что сияющих, блестящих, живых глазах плескался бесконечный, дикий, животный страх. хан прижимал пальцы к цепочке, изо всех сил пытался оттянуть её обратно, царапал ногтями нежную кожу, раздражая её до такой степени, что на ней начинали проступать длинные дорожки алой жидкости, каплями стекающими вниз, окропляя, пачкая светлую ткань одежды. – от... гх... отпус-...пусти... гмх, ох, боже, – закатывая глаза, словно мученик перед смертью, издавая мазохистские стоны болезненного удовольствия, омега молился про себя, умоляя бога милостивого спасти его грешную душу. его глаза застилала белоснежная пелена, ощущения резко обострились, а звуки приглушились, притупились. он тщетно пытался вдохнуть малейшие крупицы воздуха. так же тщетно, как старался скрыть откровенное удовольствие, которое он получал от происходящего. он чувствовал, как постепенно теряет связь с реальностью, чувствовал громкий звон в ушах. щемящую, разрывающую боль в груди. то, как его грудная клетка горела ярким пламенем, как корила его совесть за это греховное, запретное наслаждение, и как вместе с этим пламенем сгорала, тлела его душа. и он отдавался. расплавлялся, каждой дрожащей клеточкой своего тела ощущая то, что никогда не должен был. ли отпускает крест только когда понимает, что хан начинает терять сознание. разжимает ладонь, позволяя нити, натянувшейся до предела, до максимума, едва ли не порвавшейся под его напором, под его силой, вновь расслабленно повиснуть на том месте, на котором она должна быть. разжимает ладонь и другой успевает схватить обмякшее, расслабленное, дрожащее тело, позволяя ему повиснуть на себе. вдыхает сладкий омежий аромат, которым пропитался весь воздух вокруг, понимая, что с титаническим усилием может сдержаться, чтобы не разложить парнишку прямо здесь и сейчас и не взять его так грубо и жёстко, втрахивая в стол, доводя до крайней точки удовольствия, заставляя кричать от оргазмов, нахлынувших волнами. самодовольно разглядывает свои труды, прижимая к себе омегу, обвивая его талию сзади и нежно поглаживает припухшие светло-розовые сосочки. с болью в горле вдыхая свежий воздух, помогающий более-менее прийти в себя, парнишка стал задыхаться истеричным кашлем, карамельно-карие глаза заблестели от непроизвольных слёз, которые срывались вниз, скользя по песочной коже щёк. пытался дышать равномерно, размеренно, спокойно, но из-за кашля получилось это у него только на третьей попытке. и только он успел отойти от этой пытки, немного расслабиться, как его иссохшие, искусанные губы накрыли страстным, импульсивным поцелуем вишнёво-алые мягкие губы альфы. он всем телом вжимался в своего сегодняшнего любовника, прижимался оголённой разгорячённой белой кожей к песочно-золотистой коже парнишки, позволяя с помощью тактильного контакта передать собственное возбуждение. младший одарил его взглядом, полным испуга и некого отвращения, смешанного с немой мольбой, чтобы он не делал того, что задумал. потому что он омега, как минимум, и его слова ничего не значат. потому, что он омега и ничего не сможет сделать альфе, даже защититься не сможет. потому, что в обессилившем теле, в предтечном состоянии ему не хватит сил на то, чтобы оттолкнуть его и убежать так далеко, как только сможет. но минхо прислушиваться к своему визави явно не планировал. поэтому и целовал откровенно, грубо, взасос, вводя в чувство эйфории, растягивая его. он нависал сверху, неспешно раздевал, любуясь предстающим перед ним зрелищем, удовлетворённо ухмыляясь, проходился ласково-жгучими поцелуями по оголённой коже, каждому участку, и, заприметив эрогенную зону, уделял ей огромное внимание. прикусывал, ставил свои метки, которые расцветали на теле любовника багровыми и фиалковыми синяками и засосами. сладостный аромат заполняет всю комнату, пропитывает собой всё живое и неживое, заставляет по телу альфы проходится сотням мурашек, пробуждая в нём первобытное, животное желания и звериные инстинкты. в голове чёртова пустота, тело дрожит, в ушах шум. лино теряет над собой контроль. глаза заполоняет дымка возбуждения. отрывками, он видит обессиленного, обмякшего, раскрасневшегося, трясущего в оргазмах, бьющегося в истерике, молящего о пощаде, плачущего взахлёб, невероятно прекрасного, чувственного джисона. он был похож на маленького забитого, запуганного зверька. на маленькую белочку. и так сейчас хотелось им обладать. заставить его рыдать ещё сильнее, кричать ещё громче. хотелось сломать его. связать, лишить свободы, запереть и спрятать в том месте, где никто больше не сможет увидеть его. где только лино сможет любоваться им, наслаждаться теплотой, чистотой и невинностью этого чудесного, волшебного создания. срываться, терять контроль и брать омегу здесь, сейчас, в его планы не входило. но, кажется, самое время изменить свои планы.