reinvention

Я не люблю студенческие заведения, там всегда шумно и суетливо, а в крошечных пабах — атмосферно, собирается разная возрастная публика. Зачастую в помещении звучит музыка тридцатых годов — любовь к блюзу и джазу здешнему бармену привила мама ещё в детстве. Стены «Черного бархата» от потолка до плинтусов выкрашены в глубокий и умиротворяющий синий цвет, который подчеркивается зелёными растениями, расположенными по залу в хаотичном порядке. Столики из темно-коричневого не обработанного дерева привносят не только эстетическую, но и ароматическую изюминку, создавая иллюзию пребывания за пределами шумного мегаполиса. Чарльз, зацикленный на мелочах человек, даже сервиз заказал у индивидуального мастера. Теперь при каждом выносе блюд и напитков на столах красуются изящные чайные наборы и расписные тарелки. Я переместилась за свой столик, где сижу постоянно, заказала чашку витаминного чая с имбирём, мятой и мёдом, от которого в воздух поднимается полупрозрачный туман, охватывающий и мои внутренности. На тарелке рядом пристроились блинчики со сливочной начинкой и горячими ягодами — просто, но очень вкусно. Это обо мне. Я обожаю всё простое, понятное, доступное, не испытываю потребности в сложном, во мне отсутствует живой интерес и запал к тому, что требует разгадки. Я не могу адекватно воспринимать детективы — ненавижу долгое развитие сюжета и сбор целостной картинки по деталям. Это не распространяется на новые знания, коих я жажду неимоверно каждый день лишь яростнее. Когда по маленькому, уютно обставленному помещению разливается знакомый сладкий голос Рики Нельсона, я опускаюсь в кресло, полностью исчезая из поля зрения. Погружаюсь в книгу, иногда прерываясь на заметки в блокноте, рождающиеся в голове во время чтения. Ручка шустро бегает по листу, напрасно стараясь поспеть за разумом — эту игру она давно проиграла. Упоминания о встречах выпускников вызывают во всем моем теле взбудораженную судорогу. Я не питаю слабости к хвастовству, сплетням, оцениванию людей по внешности или достигнутым успехам. Я знаю адреса социальных страничек своих одноклассников и ребят с потока, но никогда не обновляю их — во мне нет любопытства, кто чем живёт, какой имеет финансовый статус, где и с кем отдыхает, насколько сильно изменился. В моем классе нет людей, с которыми я бы хотела продолжить общение, а тем более завязать дружбу, даже если они в целом могут оказаться неплохими личностями. В противовес моим бывшим подругам, я не обсуждаю личную жизнь и появившихся детей, не владею информацией о свадьбах и разводах, не заглядываю в сохранившиеся чаты. Нельзя сказать, что это благородство во мне трепещет — я попросту не имею желания общаться с людьми, однажды являвшимися частью моей жизни. В конце концов, школа — это место, где ты не можешь выбрать свой круг общения, а потому приходится терпеть общество совершенно разных характеров. Я не посмею сказать, будто ныне они не достойны меня, однако изредка сталкиваясь с ними в реальной жизни и перебрасываясь парой фраз, в голове возникает настойчивая мысль, что у нас разные моральные ценности, манера поведения и соответственно дороги тоже разные. Отсюда возникла моя негативная реакция на предложение бывших подруг встретиться и вспомнить молодые годы. Что их вспоминать-то? Я не чувствую ни дыхания старости, ни ностальгии по ушедшим школьным заботам, ни тем более по людям, составляющим костяк нашего класса. Я не настроена пить, гулять и веселиться, вспоминать былые времена, якобы забыв старые обиды, а потом слушать о себе сплетни за спиной. Я уверена, что в такой последовательности и будут идти события, особенно с пронырами, коими кишили параллельные потоки учащихся. Я знаю, что люди будут обсуждать, потому что они делают это уже сейчас — стервятники, обожающие обгладывать чужие кости. Понятия не имея, какие трудности другим приходится преодолевать, с лёгкостью вешают на них клеймо, тыкают пальцами, смеются, делают свои выводы, поливают липкой грязью. Мне не близкó подобное поведение, а уж про то, что не хочется попадать в радар насмешек в очередной раз и говорить нет смысла. Я не росла той, кто пользуется популярностью в школе, приходилось стискивать зубы на некоторые выходки, иногда стоять за себя, но в большинстве случаев молчать терпеть. Я научилась отстаивать свою позицию и говорить открыто, если меня не устраивает положение вещей. Это не была та чудодейственная трансформация, когда на экране телевизора пишут волшебную надпись «прошло шестнадцать лет», мои изменения имели логическую последовательность. Я не сразу поверила в себя, лет семь после выпуска из школы не могла найти своё пристанище, смириться с изъянами внешности и наладить здоровые отношения с собой и окружающим миром. Долгий путь закончился принятием себя, но иногда лодка все ещё шатается, я не до конца стою на ногах твёрдо, однако уверена, что все дело во времени. Мне нужно продолжать наполнять себя знаниями, развивать собственный талант, заниматься телом и работать с головой. И тогда результат не заставит себя ждать. По сравнению с прошлой собой (а только такое сравнение я одобряю) я вижу колоссальное движение вперёд и не собираюсь останавливаться. Признаться откровенно, как и предполагалось, перво-наперво в моей голове заблестел отказ от встречи. Я не чувствовала потребности видеться с девочками, обсуждать свою личную жизнь или работу, перемалывать все, что происходило в школе — а они уж точно не против посвятить весь вечер именно этому. Когда я отреагировала голосовым на одно из сообщений несколько недель назад, одна из них сказала, что моя манера речи сильно изменилась, как и я сама, хотя я уже так сильно привыкла к себе, что ничего подобного не замечала. Да, мои приоритеты теперь другие, но базовые ценности остались прежними. Я не высказывала их раньше вслух, потому что была неуверена в себе, чаще слушала, чем говорила, а теперь все иначе и, разумеется, для них это дикость, хотя я всегда была такой. Они всего лишь не давали мне возможность это проявить. Я размышляла о том, каким будет свидание вслепую с бывшими одноклассниками после многолетнего отсутствия любых контактов, и львиная часть аргументов поддерживала отказ от встречи. А остальная напоминала, что я вообще-то и сама довольно соскучилась по ним, что хотела бы увидеться и пообщаться. В конце концов, что может изменить один вечер? Мы вернёмся к прежней жизни уже на следующее утро. Я согласилась. Использовала фантазию, чтобы одеться подобающим образом для нашей встречи. Приняла ванную, втерла в кожу крем-суфле с манго, гранатом и ягодой ассаи. Впитала гель роликом для глаз, моментально охладив и освежив тёмные круги, сделав их менее заметными — сказались напряженные недели, загруженность работой, постоянные нервы и тревога. Выбрала в шкафу платье Rodarte цвета жвачки — наряд, будто позаимствованный из фильма 1986 года «Милашка в розовом». Застегнула на шее несколько подвесок, лаконично подчеркивающих белизну кожи, стекающих тонкими струйками в ложбинку груди. Я редко открываю зону декольте по собственным убеждениям, но сегодня позволила себе исключение. Вдела в уши бабушкины серебряные серьги с изумрудами — на контрасте с крупными рыжими локонами они выглядели изумительно. Оттянула пряди, падающие на лицо, назад, скрепив их на затылке заколкой с зелеными камнями, посчитав её хорошей партией к сережкам; остальные распустила по спине, освободив их на один вечер от бесчисленных резинок и замысловатых причесок. Ключицы обдала тремя каплями парфюма с древесными нотками можжевельника, кедра и кипариса. Ясоль и Юрми подошли к моему столику, отряхивая растаявшие снежинки с коротких волос, подпушивая кончиками пальцев взмокшие волосы. Кай приветливо улыбался, Гарольд склонил голову набок, сощуренным взглядом выискивая в моем лице что-то, понятное лишь ему одному. Поборов замешательство, я выпрямила спину в кресле, внезапно осознав, что со стороны моё поведение может показаться странным или невоспитанным. Взяла тайм-аут, приводя в норму дыхание и сердцебиение — давление было чересчур высоким. Я была готова увидеть кого угодно, но только не его. Только бы не расплакаться раньше времени, только бы не выдать страха, только бы не поддаться эмоциям. Я опускаюсь глубже внутрь, прислушиваюсь к бурлению крови в венах, к процессам в организме, к кишащему гною в мыслях. Как опытный хирург перекрываю кровоточащий канал, торопливо сшиваю рану, пока все ещё живое и откликается на мои движения. Главное — сохранять ясность рассудка. — В школе мы всегда держались впятером, было бы неправильно сейчас разделяться. Все воспоминания связаны с ними, — шёпотом сообщила Юрми, пока парни раздевались. Коротко киваю, давая понять, что все в полном порядке и подобный поворот событий ничуть меня не расстраивает, хотя меньше всего хотелось бы делить одно пространство с этими двумя. В прошлом они были хаотичными детьми, постоянно опаздывали на уроки, плохо учились, не обходилось без издевок и колких шуток. Когда я была меньше, не воспринимала это как что-то положительное или привлекательное, однако тогда все вокруг вели себя таким образом. У меня не было опыта, я понятия не имела, что люди могут и должны вести себя иначе. Сейчас, повзрослев и встретив на своей жизненной дороге огромное количество добрых, отзывчивых и порядочных мужчин, я понимаю, какими качествами должны обладать те, кем я хочу себя окружить. А в то время изо дня в день проводила в слезах из-за насмешек в свой адрес. Неприятный опыт, но его тоже необходимо было приобрести, чтобы научиться лучше разбираться и адаптироваться в социуме. Кай внешне изменился, стал ещё раскованнее и смелее. Перекрасил волосы в ярко-зеленый цвет, начал пользоваться косметикой, несмотря на то, что в школе жёстко подкалывал всех девчонок за изобилие макияжа. Теперь же сам выделял глаза тенями, румянами подчеркивал скулы и линию подбородка, стараясь казаться худее, чем было на самом деле. Черная рубашка, растегнутая на груди, тесно облепляла его массивные плечи и спину, прорисовывая зародыши торса — видимо, он всерьёз взялся за свое тело и принялся ходить в зал. Серые джинсы разместились на крепких бедрах как раз по размеру, без стеснения вырисовывая все выпуклости сзади и спереди перед игривыми женскими взглядами. Он чувствовал себя более чем просто комфортно, сразу влился в атмосферу помещения, заполнил пространство запахом сладкой парфюмерной воды, звуком своего смеха и громкого баса. Гарольд на его фоне выглядел в два раза больше, толще, шире. Черты лица практически не изменились, в отличие от мимики, жестов и поведения. В классе Гарри тем и выделялся, что был шумным, резким, бойким, острым на язык, не привлекать к себе внимание всех вокруг казалось для него оскорбительным. Ныне он стал тише. Сосредоточенный взгляд внимательно изучал обстановку, людей, ситуацию, будто тщательно взвешивал и запоминал все происходящее — одно из немногих доказательств, что передо мной находился другой человек с другими взглядами на мир. В нашей компании он выглядел элитарно и в какой-то мере аристократично: белая рубашка, шелковый пиджак цвета морской волны с нашивками в виде расцветающих бутонов; горло оплетает серебряное ожерелье и несколько тонких цепочек, зрительно удлинняя и вытягивая шею. — Я здесь, — осведомил наконец голос с едва различимой грустной ноткой. — Скучала? Мурашки защипали мой затылок. Странное у него приветствие. Что это значит в его представлении? Как оно звучит в его голове? Мне нужно источать благодушие, а я застыла в изваянии, не способная и слова вымолвить от недоумения. Второй удар под дых я переношу не так легко, как первый. Горит мой третий Рим, вот-вот задымится и голова. С несоразмерной тупостью смотрю в одну точку, минуя внимание к своей персоне всех присутствующих — одноклассники не стесняются разглядывать меня, делая свои выводы о моей жизни, личности и характере, о моей семье и укладе устава в ней. Любопытные вороны. Сейчас мне не до них. — Значит, не скучала, — без особой досады в голосе хмыкнул Гарри, с пониманием улыбнувшись. Он знал, что его появление сможет вывести меня из равновесия, что от воспоминаний мне будет больно. Знал и все равно пришел. Я не сводила глаз с шевелящихся губ, лишь бы убедиться — мне не кажется, мужчина в самом день сидел передо мной. Вместе с мягкой улыбкой на его щеках прогнулись малюсенькие ямочки, визуально делая выражение лица доброжелательным. Будучи подростком, я не смотрела на своих знакомых, как на лиц мужского пола, болела известными актерами, снимающимися в исторических фильмах, воображала наши разговоры и встречи, а реальность разочаровывала. Но Гарольд вырос и вместе с ним выросло его лицо, появились скулы и плавные изгибы подбородка, аккуратные губы правильной формы, крохотные родинки на щеке образовали созвездие. Каштановые, едва заметно вьющиеся волосы, спускались ровными линиями вдоль щек, подчеркивая блестящий взгляд зеленых глаз. Кай, сидящий рядом, перекинул через мои плечи руку, продолжая активно участвовать в разговоре девочек, добавляя неизвестные им факты из биографий людей, вспоминать которых я не планировала ещё лет сорок, пока внуки не достанут школьный альбом и не спросят: «А кто это?». В какой-то момент я пыталась расспросить парня про то, чем он занимается в реальной жизни, на что тот безынициативно махнул рукой, и на этом все закончилось. Тогда только я и поняла, что мои гости о своей жизни знают все, им нет нужды делиться чем-то сокровенным, оно не кажется им особенным. А чужая реальность будоражит воображение — ты понятия не имеешь, как дела обстоят на самом деле, можешь додумывать что угодно, раскачивать лодку в любом русле, остановить тебя никто не в праве. Изначально они затем и собрались — выкроить время, позабыть о собственном негативе и перемолоть чужие кости в мясорубке. Это то, что делает их повседневность чуточку легче. Я приподнимала уголки губ каждый раз, когда кто-то из компании смотрел на меня, стараясь быть услужливой, втайне надеясь, что уже скоро это закончится и я останусь одна. Я привыкла быть в одиночестве, оно не является для меня разрушительным, так что я терпеливо ждала, когда однокласснички засобираются домой. А они будто и позабыли о существовании своих дел. Мне хотелось просто посидеть за компанию с людьми, когда-то составлявшими мой круг общения, узнать, насколько сильно они изменились и как чувствуют себя сейчас, какие планы на будущее и все ли в порядке в настоящем. Я хотела общения о нас, а получила с лихвой пересудов, сплетен о людях, про которых ничего не слышала минимум пять лет. Откровенно говоря, я забыла об их существовании. Глупо было надеяться, что между нами получится содержательная беседа, правда? Я попалась на этот крючок с надеждой, что мои подруги станут говорить о себе, своих убеждениях, мышлении и предпочтениях. Я хотела слышать об их душевном состоянии, а не о том, кто из наших одноклассников завёл семью, заберемнел или ведёт себя абсурдно. — Они не заслуживают такого уровня заботы от тебя, — с маленькой усмешкой комментирует Стайлс, наклоняясь ко мне, пока наши собеседники в очередной раз подзывают официанта для нового заказа. — Мне показалось или ты загрустила, слушая их треп? — Ждала другого от этой встречи, — неопределенно веду плечом, тоскливо вглядываясь в неоновые огоньки города, отражающиеся на водной глади Темзы. — Догадывалась, что она будет такой — все эти дни девочки занимались тем же самым, но в письменном виде, присылая мне информацию о наших одноклассниках через социальные сети. В конце концов убедила сама себя, что, возможно, будет приятно встретиться с ними после стольких лет и вспомнить прошлое. Этого не случилось. Что насчёт тебя? — Я пришёл, чтобы увидеть тебя. Ты выставила меня в коридор с моими чувствами так, словно мы были вместе три дня, а не три года. Его глаза искрились, как у сумасшедшего — наверное, эти искры и привлекли моё внимание с первой секунды. Я залюбовалась линией глубоких ключиц — мне, как ценительнице красивой мужской шеи было, на что отвлечься. Прямой взгляд глаза в глаза — разряд электрошока. У меня перехватило дыхание. Почему он все еще оказывает на меня необъяснимое влияние? Почему я до сих пор реагирую мурашками и дрожью? Почему мой живот сам сворачивается пополам, а кожа пульсирует адреналином? В чем код да Винчи? Я могу поклясться, я всегда ощущала с ним собственное превосходство, что помогало держаться достойно. Теперь я теряюсь, сжимаюсь, почва плывет рекой под моими ногами, стены разрушаются, с грохотом сваливаясь на землю. Что происходит? Откуда столько гормонов? Я из тех людей, кто быстро переключается, кто не способен долго мусолить одну тему, когда это касается отношений с людьми. В моей любовной жизни никогда не было якоря, за который бы я держалась годами. С подросткового возраста я прыгала от одной влюбленности к другой, из одних отношений в другие, не задерживаясь и не зацикливаясь на чувствах к кому-то одному-единственному. Причём обычно происходило так, что я состояла в отношениях и одновременно испытывала симпатию к постороннему человеку. Это всегда болезненный процесс: ты строишь крепкий фундамент и выбираешь надёжные материалы, а потом случайно появляется тот, кто ворует твоё внимание, и ты уже не можешь зайти в магазин запчастей с твоим партнёром, потому что твоя голова забита мыслями о времяпрепровождении с другим. С Джоуэллом мы встречались полтора года, никто из его друзей или нашего общего окружения не производил на меня такого впечатления, как он. Я была вся для него, все вокруг следили за развитием сюжета точно зная, что меня никто кроме него не интересует. Но потом появился Гарольд и сродни ветру в поле взъерошил мой привычный мир, перевернул его вверх ногами, похитил из размеренной жизни и переместил в среду скорости, опасных чувств в тайне ото всех, свистящих сирен. И появились другие друзья, другой круг общения, другие привязанности и другие приоритеты. Мы состояли в отношениях три года и, положа руку на сердце, я была убеждена, что это навсегда — дети, семья, брак, все это виделось с ним. Несмотря на известность, дома он был стальной опорой для меня, моих родственников, наших друзей. Все знали, что у нас серьёзные и взвешенные отношения, никто не представлял для меня лучшей партии. Никто не был так хорош, добр, отзывчив, искренен, как он. Сравнивая с ним всех остальных я точно знала, что они проиграют. Никто не он. Никто не был способен заставить моё сердце колотиться так быстро; никто не умилял, не радовал, не вызывал агрессию, кроме него. Я не ревновала, пока на горизонте не появился Эйч — красивый, успешный, популярный среди мужчин и женщин. Мы никогда не были и не смогли бы стать друзьями, это имело с первого дня, с первой встречи, с первого обмена взглядами понималось, кто мы и что значим друг для друга. Это была любовь, влюбленность, ненависть, дружба, глубокое уважение, что угодно, но не сухое товарищество. Я дышала нашими отношениями, держалась за них зубами, когтями, потому что они действительно имели для меня значение. Я простила измену. Я боролась сквозь слезы, лавину неприятия, боль и злость. Я сломала и нарушила десятки своих принципов в угоду нашей связи, потому что безоговорочно верила в совместное будущее. Это было воистину грандиозное, неповторимое время моей жизненной истории. Стайлс не раз доказывал, что готов на сокрушительные поступки ради моего благосостояния и спокойствия. Тогда как ненавидящие меня особы вбивали палками мой хребет, он убаюкивал на руках, приглушал обиду, приноравливал гордость и надменность. Ему было это по силам, я рассыпалась в заботливых ладонях, становилась нежной и ранимой. Он всегда тесно обнимал, убеждал не слушать пересуды и быть верной себе. Медленно все пришло в упадок, я перегорела нашей любовью до тла, потеряла интерес, у меня появились претензии. Это моя вина, что нашим отношениям пришёл конец. Я уходила, а он держался до последнего; я ставила ультиматумы, а он возвращал меня и ставил на прежний путь, напоминая, за что мы сражались с самого начала. Я убеждалась не раз, что это навсегда. И после расставания твёрдо знала, что мысли о нем не оставят меня, что я буду помнить и буду любить. Но в игру вступил Оливер и взбаламутил воду. Размышления о нем и его личности вытеснили воспоминания о Гарри, в голове стало пусто, словно там никогда не было жизни. Я забыла имена и лица своих друзей, семьи, выключила боль и раздражение. Моя реальность притупилась, я заторможенно среагировала даже на то, что отпустила любимого человека. Двумя встречами ему удалось высосать полный, казалось бы, сосуд моей повседневности. Я же летела, бежала, торопилась куда-то, у меня были дела и важные функции перед социумом, я опасалась за судьбы родных, я изнывала болезненной любовью к бывшему партнеру, я встречалась и проводила время со своими друзьями. А теперь я не помню, не знаю, не смыслю ничего, кроме него. Я признаюсь лишь сейчас, спустя продолжительный отрезок времени, потому что тогда мне было бы стыдно откровенничать об этом перед миром и собой. Моё уязвленное эго недоумевает: как можно позволить незнакомцу захватить целиком всё сознание, укромнейшие его уголки? Мне до сих пор стыдно перед собой за то, что я нисколько не сопротивлялась в первые дни, сама льнула ближе, хотела этого порабощения. Тогда, конечно, я ещё не думала, как оно обернется на деле, мне просто нравилось чувствовать возобновившуюся щекотку под кожей, которую к Гарри я не испытывала уже давно. А как только поняла, к чему все движется, затрепыхалась, завертелась в попытке уйти от очередной привязанности, начавшейся раньше, чем закончилась прежняя, да слишком поздно. Оливер уже пустил корни вглубь. Мне обидно за себя — я настолько не ценю свою личность, что разрешаю кому-то завладеть ею, поглотить, приручить слишком быстро. Мне обидно, что я не разобралась в причинах, какой это человек, стоит ли он моих переживаний; что я сама — поверхностная и легкомысленная, как все те барышни, ведущиеся на смазливую мордочку и ноль интеллекта в голове, одна дерзость и своенравие. Я знакома с людьми, годами изнывающими по одному человеку, а мне хватает пары часов, чтобы стать одержимой другим. Правды ради стоит сказать, что все, кто приходил в мою жизнь до Джоуэлла, до Гарри, а потом до Оливера пролетали мимо и заносились в графу «друг», «товарищ», «знакомый», но я не могу считать себя той, кто умеет любить, если бросаю одних и ухожу с другими. Я виновата перед Джо, что оставила его с появлением Гарольда. Я виновата перед Гарри, что не храню верность нашим воспоминаниям, потому что моим рассудком тотально завладел Оливер. Так что с последним я нарочно избегаю любого контакта. Я знаю, что произойдёт дальше: влюбленность, привязанность, а после я снова переключусь, снова предам, снова сбегу. Я не выпиваю чашу до конца, всегда оставляю что-то на дне, оттого не чувствую горечи одиночества, как те, кто сосредоточен на одной любви. Если бы я хоть раз ощутила, каково это, когда уходят от тебя или когда бросают тебя, мне думается, я бы никогда не посмела оставить кого-то больше. А так капитан у штурвала всегда я. А водитель из меня, как верно подметил однажды Оливер, никудышний. Предатели по типу меня уходят ночью, чтобы никто не слышал шагов, не видел вороватого взгляда. Я предаю всех, к кому привязываюсь, и больше не хочу этого. Я не могу избавиться от чувства вины, оно сжирает все хорошее, что происходит в настоящем; я чувствую вину, что я счастлива, а они нет из-за меня. Я чувствую вину перед собой — я уходила от Гарри с надеждой восстановить себя, научиться быть своей единственной музой и мотиватором, научиться жить самостоятельно, а не впадать в крайности, переходя трофеем от одного к другому. А что в итоге? Моё сердце не переболело предыдущим человеком, а я уже погрязла другом и не могу выбраться. Это способ защитить, вылечить, исцелить себя самостоятельно, не прибегая к чьей-то помощи. Я знаю, можно использовать других и Оливера, выдрать из души Гарольда, возобновить прежнюю рутину, но что будет потом, когда драконьи головы внутри меня насытятся? Я заменю им целый свет, а следом сбегу, но уже от него. Я знаю себя слишком хорошо, чтобы дать причинить вред ещё хотя бы одному человеку, кроме себя. Я больше не стану дарить испепеляющее огорчение после смелой радости и счастья. Я не стану привязывать к себе и оставлять ни с чем после своего ухода. Я не буду давать надежду на будущее, если через два года забуду про совместное прошлое. Я предательница — оставляю и ухожу, когда мои чувства достигают пика. Я разочарована собой. Теперь я знаю, что у всего есть срок, и даже то, что чудится вечным, исчезнет и прекратит иметь значимость в один день. Я не хочу ломать его и себя. Не хочу знать, каково это — чувствовать его шёпот на коже, слышать глубокий голос в районе уха, хриплый смех и приглушенные смешки, характерные его речи. Не хочу касаться пальцами татуировок и знать, как они выглядят — я случайно увидела продолговатую линию издалека, уходящую под манжет рубашки, а значит там есть ещё рисунки. Все во мне загудело от той маленькой черточки, но ныне я осознаю, что лучше мне не видеть их, чтобы не выучить наизусть — потом не вытравишь из памяти. Не хочу знать, как ощущаются его объятия или тем более поцелуи; как это — когда он волнуется, звонит или успокаивает, если ты чувствуешь опустошение, как утешает и прижимает к себе крепче, как целует в лоб или в висок, как гладит пальцами контуры лица, изучая их наощупь. Я не хочу быть им любимой, потому что это закончится. Я запрещаю себе любить его. А желание обладать им от запрета, будто назло, не становится меньше или слабее хоть чуточку. По собственному убеждению я отказалась вверить свое сердце его рукам. Я не могу отдать себя, он никогда не станет моим, мы оба это знаем. Я даже не уверена, нужно ли мне это. Дистанция. Расстояние. Дефицит. Но даже это не в состоянии заставить меня перестать о нем думать. Неозвученная правда в том, что я по-прежнему хочу его. Теперь же я боюсь смелости, с которой Гарольд несет себя. У мужчины видная внешность, в толпе он не останется незамеченным: зелёные глаза, беззаботные ямочки, кудрявые завитки волос, высокий рост, крепкое телосложение, сажень в плечах. Он лишен пошлости и смазливости в чертах, но другие люди нет, а потому заигрывания — уже часть повседневности. Обладающий приятной оболочкой музыкант, решивший во что бы то ни стало добиться расположения — катастрофа для чуткого женского сердца. Он беспощадно атаковал сразу со всех сторон: общие знакомые, одногруппники, семья. Прикрывался искренними побуждениями помочь, а сам глубже прорастал корнями в мой быт и мои мысли. Все вокруг говорили о нем, всем он чем-то был полезен, со всеми был на короткой ноге, для всех стал другом. Как тут устоишь, когда мама без твоего ведома приглашает его на ужин, словно он полноправный член семьи, а друг собирается на ночевку к нему на домой, чтобы сыграть в приставку, будто он его кровный родственник? Под натиском я сдалась, понимая, что мне и самой этот парень симпатичен, но спустя три года бок о бок любовь к нему не то чтобы уменьшилась, она исчезла. Уж не знаю, прав ли был Бегбедер, но в наших отношениях коллапс начался именно к окончанию срока. Сначала ссоры, потом неприязнь и наконец равнодушие. Я поняла, что дальше нет смысла тянуть эту нугу, когда несколько месяцев подряд меня не волновало, где он находится. Задержали в студии? Хорошо. Проведёшь вечер с друзьями в баре? Конечно-конечно. Ночью не дома? Нет проблем. Я все понимаю. Меня действительно перестало трогать, где и как он проводит своё время. У меня было свое расписание, свои друзья, тогда я уже обзавелась клиентской базой и активно работала. Нас перестало что-либо связывать, и если в прошлом веке наших родителей воспитывали на построении семейных ценностей в первую очередь, то теперь все изменилось. Никто не хочет терпеть, бороться и стараться. У нас было не так. Перед тем, как расстаться, мы четыре месяца старались сохранить отношения, шли на уступки, пытались склеить и возобновить интерес. Но когда тебя попросту не тянет к человеку, какой смысл из пустого переливать в порожнее? Мы поставили точку, расстались на дружеской ноте, обещая быть верными товарищами друг другу, как и прежде. И если внезапно кто-то удивится, как такое возможно после секса, взаимного кокетства и совместных планов, то у меня и на это найдётся ответ. Когда вы строите серьёзные взрослые отношения, основанные на заботе, поддержке, искренности, невозможно, чтобы в процессе этот человек не стал для тебя верной опорой в жизни. Ведь если этого не находится после разрыва, значит, связь строилась на каких-то других аспектах, просто вы себе в этом не признавались или не замечали. Мы все так же готовы помогать и быть надёжным тылом друг другу, а отсутствие общения после расставания обусловлено тем, что нам сложно принять факт окончания длительных отношений. Прошло много месяцев, но я не могу с уверенностью сказать, что моё сердце освободилось. Нет, оно так же бьётся при упоминании его имени, кровь до сих пор гудит в венах, затылок покалывает. Моя любовь к нему никуда не делась, да я и не хочу, чтобы она пропадала, просто меня вместе с моими чувствами накрывает и безразличие, как он себя чувствует, все ли с ним в порядке. А потому я не хочу изводить ни себя, ни его. Зачем, когда он может быть счастливым с другой? Той, кто будет звонить и узнавать, вернётся ли он к ужину. Той, кто станет переживать, когда он едет на гонку. Той, кто сможет дать ему понять, что он нужен. Мне подобные черты характера чужды, я редко выражаю свою любовь стандартными методами, все как-то легче внутри это носить, чем проецировать на других. Мне привычнее говорить в лаконичной форме свои претензии и пожелания, молча выслушивать и давать свой ответ, тихо обижаться и громко это демонстрировать в периоды накопления злости. Я злопамятна и никогда ничего не забываю, даже если мирюсь с человеком; если он пытается меня задеть, сразу становлюсь в защитную позу и выпускаю шипы. Предлагаемые жизнью обстоятельства отточили во мне циничность и прагматичность. Я все больше становлюсь похожа на отца. Я повторяю свои шаги по каждому камню в поисках того, на котором оступилась. Перематываю кассету, но плёнка всё время останавливается на том самом моменте, когда всё пропало. Он рассказал о нас всей семье — не мог держать счастье в секрете. Его сестра раскошелилась на шампанское, но никто не празднует с того дня, как я ушла. Любовь выскользнула из пальцев, а я даже ничего не объяснила. Всё казалось неувядающим, но мы больше не можем называть наших друзей общими. Если я больше не имею к нему никакого отношения, то тогда к кому имею? И если этот путь такой долгий, почему мы добрались до конца так быстро? Снова и снова теряюсь, это уже не удивительно. Мне жаль, что я не сделала его центром моей вселенной. Я до сих пор помню каждую нашу совместную дату, но не понимаю — оставшаяся любовь или привычка? Когда ты молода, другие считают, что ничего ты не знаешь, но я знала его, слышала стук его сердца — такое случается раз в двадцать жизней. Я знала, что буду проклинать его дольше других, что буду скучать, когда трепет подугаснет. Я пепел, оставшийся от нашего пламени. После расставания я могла пойти куда угодно, только не домой. До сих помню те ощущения в грудной клетке, когда осознала, что наша квартира больше не является нашей, что весь мой мир разрушен, что мне не найти пристанища. Ведь я любила нас, клянусь, я любила до смерти, однако не смогла уйти с достоинством. Счастье есть и после крови и синяков, после ругательств и слёз, после страха, который оставил ужас в моих глазах, любивших его всю жизнь. Я не смогу забыть всё, даже выставив его злодеем, видимо, это цена, которую я заплатила за пребывание в раю. Никто не учит, что делать, когда хороший парень тебя обижает, и ты знаешь, что и сама обидела его. Я знаю, что больше никогда никого не полюблю. В свою защиту мне нечего сказать. Величайшие из романов подошли к концу.