Человек подобрал Солнце

***

      Человек шёл по вымощенной разноцветными камнями тропинке мимо аккуратных невысоких зданий. Возле перекрёстка росла необычно высокая сирень, одаривая случайных путников ароматом и густой тенью. Впрочем, горячее июньское солнце уже заканчивало свой ежедневный путь и необходимости в тени не было. Цветущая ветвь проплыла в нескольких сантиметрах над головой идущего, как будто безуспешно пытаясь пригладить непослушные вихры. Дорожка внезапно оборвалась, и огрубелые голые ступни слегка обжёг песок, нагретый за день щедрыми лучами. Это жжение было приятным, снимало с ног накопившуюся усталость.       Человек сбавил шаг и неспешно побрёл по пляжу вдоль берега спокойного лазурного моря. Где-то высоко кричали чайки, волны шептались о чём-то, в голове играла приятная мелодия. Идущему никак не удавалось вспомнить, где же он мог слышать её раньше. Пляж как будто ушёл из-под ног, и человеку пришлось вскинуть руки и податься назад, чтобы не упасть с внезапно появившегося впереди обрыва.       Человек нахмурился и посмотрел вниз. Обрыв уходил в воду. Далеко-далеко, до самого горизонта простиралось море. Справа и слева от стоявшего оно было таким голубым, что сливалось с небом. Впереди же, вода была красной, как кровь.       Человек поднял глаза и увидел солнце. Оно медленно опускалось в воду. Его лучи бежали и бежали вперёд по волнам и вверх по обрыву и теперь достигли стоящего, окрашивая и его в красный цвет. Губы человека дрогнули в улыбке. Повсюду вокруг опустилась тишина, даже волны притихли в ожидании. Солнце казалось таким близким, оно сверкало в собственном свете, посылало вокруг странную музыку. Человек потянулся вперёд, купаясь в его лучах, и подставляя лицо приятному теплу.       Человек подобрал Солнце.

***

      Человек петлял по узким улочкам, ориентируясь на высотку чуть справа и на собственные воспоминания, стараясь не обращать внимания на ватные ноги. Его левая рука прижимала к груди букет пахнущих полем синих огоньков. Правая ежеминутно дёргалась к лицу. Торопливо тикающие неброские часы, то сводили бегущего с ума, то не давали ему опуститься в пучину отчаяния. Лучи заходящего солнца ласково торопили его и указывали путь.

***

      Человек сидел в старом, твёрдом, уютном кресле и лениво поглаживал тяжёлое мурлыкающее тепло, лежащее на коленях. В небольшой старой квартире царил полумрак, прерываемый только несколькими задержавшимися насыщенно-жёлтыми жаркими лучами, сочившимися из не зашторенного окна. Мерцающий, но, почему-то, совсем не дающий света телевизор бубнил о чём-то неправдоподобном, далёком и непостижимом. Унылая лысая голова, скрывающаяся в глубинах этого ящика, навевала только самые неприятные ассоциации. Словно в противовес мерному голосу, будто пытающемуся убаюкать слушающих, из открытой форточки доносились беспокойные звуки улицы. Шум ветра, крики, хлопки и просто голоса сливались в непокорную симфонию, сопротивляющуюся всем попыткам заглушить её, не позволить заметить всё растущие и более заметные признаки грядущих событий. Но не заметить их не могли даже слепые и глухие. Ветер с каждой минутой выл всё яростней, а реки огоньков на улицах всё полнели. Человек повернул голову вбок, и посмотрел на глядящие с живой бумаги такие родные глаза, освещённые последними лучиками.       Человек посмотрел в окно и улыбнулся машущему солнцу, предвкушая завтра.

***

      Человек стоял на переполненной площади среди множества других людей. Ветер свистел в проводах и плакатах, прерывисто, чего-то опасаясь. Новая бубнящая речь, откуда-то сверху-спереди заглушала все звуки, и даже многотысячное людское море, притихло, вслушиваясь и сомневаясь. Небо, заволочённое тучами, пыталось всмотреться в лица усталых и злых и сомневающихся людей. Бубнящий, хитрым чутьём уловил сомнения и лил и лил щедрым потоком всё новые и новые слова, на этот раз даже подкреплённые какими-то делами. Пугал и очаровывал. Человек стоял и слушал. Он поддался мигу всеобщей неопределённости и сомнений. Лучик солнца упал ему на лицо. Человек вдруг вспомнил, что он не один в этой многотысячной толпе. Оцепенение прошло, он вновь почувствовал тепло в ладони и увидел родные глаза, смотрящие с тревогой.       Человек вдруг улыбнулся. Звонкий голос прорезал воздух острой иглой. Мерно колыхающееся море на миг замерло. Ещё через мгновение откуда-то сверху-спереди раздалось громогласное пыхтение. Пространство и время взорвалось. Оцепенение рассыпалось на мириады осколков. Их звон наполнил всё сущее. Бубнение, попытавшееся прорваться через этот звон, было встречено лишь новым приступом хохота. Не прекращая содрогаться, людское море двинулось вперёд на уныло безмолвные, блестящие ряды, и на уже пустую сцену, увлекая за собой человека. Отчаянно и прекрасно. Родная ладонь сжимала руку идущего, губы на родном лице тряслись и улыбались. Чистое небо с удивлением смотрело вниз и пропускало через себя яркие лучи. Солнце улыбалось и смеялось вместе со всеми.

***

      Человек с трудом смог открыть глаза. В ушах стоял звон, а во рту солёный привкус. Приподнявшись на локтях, он увидел бегущие по стенам отражения огня, летящие пули. Бегущий и беззвучно падающих людей. Вот упал ещё один. По его бледным, чуть движущимся губам, человек смог прочесть нечто вроде: "Нам нужно успеть…"       Человек повернул голову и увидел другого с железом на голове и в руках. Всё его лицо которого беспредельный ужас. Человек уронил голову, в его глазах стало темнеть. Он не знал ничего, но звона в ушах, хватало, чтобы понять всё. В последнюю секунду он увидел глаза, такие родные и стеклянные, смотревшие на него с другой стороны улицы, из другого мира. Человек уже не видел ничего, но вдруг услышал удаляющиеся шаги. Мрачная мгла ночного неба равнодушно смотрела на бегущих, ползущих и горящих людей.

***

      Человек медленно шел по густому, почти северному, лесу. Чуть видная тропинка бежала лишь чуть быстрее его шагов, появляясь за частыми поворотами на секунду раньше идущего. Она была его единственным спутником. Лишь изредка мелькавшая впереди чья-то нога или ствол автомата нарушали эту иллюзию. Ночная лесная шторка надёжно отсекала нарушителей спокойствия, обдавая их родными для этого места запахами, звуками и ощущениями. В конце каждого долгого лесного мгновения каждый заглядывает вперёд, или оборачивается назад, пытаясь убедиться, что он не один. А кто-то, напротив, бредёт вперёд, наслаждаясь даже этим мимолётным тревожным спокойствием, машинально предчувствуя повороты, которые, как кажется, лениво перестраивались, помогая идущим.       Человек вдруг споткнулся об какую-то шишку, и ему пришлось поднять взгляд. Ночь заканчивалась. Начинался рассвет.       Человек не видел его, но первые лучики бились между редеющими деревьями ему в спину и освещали путь. Один наглый выхватил из тьмы полураскрытую сумку, и высветил на мгновение грозящийся выпасть рожок, и переплёт какой-то толстой книги. Люди брели по уже редкому лесу, и само солнце разделяло с ними их молчание и думы.

***

      Человек шёл по разноцветным камням, и звонкий мерный стук отскакивал от чуть потускневших невысоких зданий. Что-то осталось прежним, как это волшебное место, а что-то изменилось безвозвратно, как сам мир.       Человек ощущал, как цветущие ветви сирени скользили по его приглаженным, но отчаянно стремящимся вновь завихрится волосам. Он смотрел на сирень и видел развевающийся рассветный флаг. Он слабо помнил происходившие до этого события, но флаг запомнил хорошо. Что же было после? Долгая и, наверное, счастливая жизнь. Но человек никогда не забывал про один свой должок. Как ни соблазнительно было порой забыть в сладостной комитетской скуке. Вот показался и пляж. На секунду человеку стало страшно. Здесь не изменилось ничего, так зачем была нужна вся его жизнь, все радости и горести? Вот обрыв, голубое небо… и Солнце, из глубин которого на человека смотрели такие родные глаза. Может это и правильно, что осталось хотя бы одно место, откуда не было видно всех чудес и потрясений нового мира, где всё было по-прежнему.       Человек подошёл к краю обрыва, ощущая лицом ласку озорного ветерка. Солнце вновь коснулось его щеки своими лучами, и человек вздрогнул. Он простёр руки ему навстречу и улыбнулся морщинистыми уголками губ, возвращая свой старый долг.       А безумная жизнь безумных миров всё также неотвратимо продолжалась…