Повстречай меня во мраке

Yeah darling meet me in the dark In the shadow of my heart

      – Слушай голос земли, Люмин.       Темнота обступает Люмин со всех сторон и ластится, как огромная хищная кошка, – угольно-черная лента слепоты, надежно повязанная вокруг головы, плотно прилегает к глазам и напрочь отрезает ее от остального мира. Люмин как никогда раньше сожалеет, что не любовалась живописными пейзажами Монштада и чарующими видами Ли Юэ в достаточной мере – теперь-то она вообще сомневается, что когда-либо сможет оценить их несравненную красоту еще раз.       Увидеть лица дорогих друзей и товарищей, с которыми они столько прошли вместе. Восхититься красотой смертоносной стали любимого оружия. Поддаться игривому мерцанию созвездий вокруг радостно кружащейся в воздухе Паймон. Понаблюдать с высокой горы, насквозь продуваемой ветрами, как закатное солнце лениво опускается за горизонт.       Одна-единственная ошибка стоит ей слишком многого.       Она никогда не боялась темноты, но сейчас, оставаясь в одиночестве, отчаянно боится раствориться в ней, как в кислоте, так и не нашарив протянутую ей руку помощи. Потеря зрения вообще меняет в ней слишком многое – неразговорчивость, чуть ли не граничащая с немотой, сменяется практически неконтролируемой болтливостью, а ранее избегаемый тактильный контакт становится одной из вещей, которые Люмин желает всем сердцем.       Люмин важно слышать звук своего голоса. Когда оковы мрака сдавливают виски, сердце заходится в груди подстреленной птицей, а в ушах появляется тонкий писк, она начинает говорить – и не замолкает до тех пор, пока у нее не отваливается язык. Если с ней никто не общается – это нормально, если у нее появляется слушатель – это прекрасно; Люмин вываливает на него весь хаос, который творится в ее голове, начиная обрывочными мыслями об Эфире и заканчивая девятью способами приготовления медового цыпленка.       Пока Люмин слышит, она может облегчить собственную участь.       – Представь, что сейчас, сидя на земле, ты сливаешься с ней воедино. Она становится частью тебя, твоим продолжением, равно как и ты становишься ее волей – непреложной и нерушимой, как волнорез, недвижимый под силой бурных волн.       Голос Чжун Ли звучит спокойно и уверенно, и сам он как земная твердь, как вековая скала, как гранитный монолит. Когда он осторожно берет ее под руку, когда галантно подхватывает за талию, когда смыкает надежное кольцо объятий вокруг плеч Люмин, она с облегчением чувствует себя в безопасности. В мире, в котором даже самый безобидный на вид цветок может обратиться алчущей крови тварью, еще надо постараться, чтобы ощутить себя защищенным.       Чжун Ли становится ее глазами, даже не спрашивая на то разрешения. Люмин это на руку – почему-то Чжун Ли иррационально хочется доверять, и в это доверие она ухает с головой, словно по своей воле срывается с обрыва в бездонную пропасть.       И не промахивается – приземляется прямо в расставленные для нее объятия.       Пальцы Чжун Ли – мозолистые, прохладные, сильные – чуть крепче сжимают ее собственные. Почти всю свою жизнь Люмин старалась избегать тактильного контакта – были на то причины, – а теперь сознательно за ним тянется, во всей красе демонстрируя недюжинное упорство.       Люмин знает – Чжун Ли прекрасно известно, насколько сильно она не хочет отпускать его даже на короткий промежуток времени. Это не потому, что Люмин ревнивая или жадная, нет – просто расставаться с тем единственным, кто дарит ей уверенность в завтрашнем дне, выше ее сил. Она цепляется за Чжун Ли с тем же отчаянием, с которым утопающий цепляется за спасительную тростинку, и успокаивается только тогда, когда их пальцы переплетаются. Ощущение беспомощности растворяется, стоит Люмин почувствовать Чжун Ли рядом.       Вместо пропавшего зрения Люмин не получает никаких бонусов – ни обострившегося нюха, ни улучшившегося слуха. Наверное, это несправедливо. Когда она говорит об этом Чжун Ли, он лишь смеется, невесомо прикасается к ее щеке и обещает, что поможет ей прозреть.       Но сейчас, сидя с ним в непосредственной близости, упираясь спиной в мощную грудную клетку и впитывая кожей терпкое тепло, Люмин с неподдельным наслаждением – и облегчением – вслушивается в ровное биение сердца и размеренное дыхание. Темнота отступает, сменяясь искрами света, танцующими под ребрами, и Люмин тянется за ними, а находит прохладные пальцы, трепетно придерживающие ее за плечи, и ласкающий слух низкий голос.       – А если у меня не получится? – спрашивает она. Чжун Ли шумно вздыхает, и его дыхание щекочет ей затылок, когда он неуловимо прижимается к нему губами. Люмин ведет плечами – мурашки сбегают вниз по позвоночнику, и мягкая дрожь прошивает ее тело.       Люмин боится, что он оставит ее, когда у него кончится терпение – что толку возиться с ослепшей девицей, не способной сделать и шагу самостоятельно? Для Люмин понятие дней, часов, минут смазывается вечной темнотой, подступающей со всех сторон. Она считает разы – три, четыре, двенадцать, – когда Чжун Ли выводит ее за пределы Гавани Ли Юэ и утягивает следом за собой куда-то далеко, и каждый раз – как в новый.       Чжун Ли вообще не высказывает никаких недовольств на ее счет, а Люмин о них и не спрашивает. В центре ее маленького хрупкого мирка безраздельно правит Чжун Ли, и эта односторонняя зависимость иногда кажется Люмин неправильной и страшной.       Он дает ей куда больше, чем она может ему вернуть.       Люмин не любит оставаться должной – это противоречит всей ее природе.       – Получиться может все, достаточно только приложить к этому усилия, – негромко возражает ей Чжун Ли; в его голосе слышатся отзвуки недовольного низкого ворчания. – Не стоит думать о будущем, которое может даже не случиться. Лучше сосредоточься на том, что происходит сейчас.       От Чжун Ли тянет запахом влажной после дождя земли, раскаленным на солнце камнем, пряной морской солью и тонким, нежным ароматом глазурных лилий. Люмин мягко потирается щекой о пальцы, ловко убирающие выбившуюся из ее прически прядь, и следует совету – старается сосредоточиться.       Земля – это не только почва, но и камни, и растения, и животные, и многое другое; если ты можешь услышать ее голос, вникнуть в ее долгую, тихую песнь, поддаться печальному очарованию, ей присущему, и позволить вести тебя в дальний путь, ты научишься видеть ее глазами – глазами всего сущего.       Энергия Гео утробно рокочет, растекаясь по венам, и Люмин кажется, будто она резонирует с энергией Гео Чжун Ли – сила каждый раз вибрирует на самых кончиках пальцев и расходится по всему телу мягкими импульсами, когда она взывает к ней в его присутствии.       «Помоги же мне, – беззвучно молит Люмин, закусывая нижнюю губу. – Прошу тебя».       И энергия Гео откликается – впервые за все время, в течение которого она пыталась к ней взывать.       Под ребрами суматошно колотится сердце, все еще неистово верящее в лучшее, – Люмин ощущает, что гордая, монолитная сила заполняет каждую клеточку ее тела и неожиданно сливается с почвой, с которой она соприкасается. Тонкие золотистые нити единой волной расходятся от нее во все стороны и крепятся ко всему, что только находят на своем пути.       Внутри будто что-то надламывается и неловко начинает работать в полную мощь: сначала осторожно и неумело, как робкий ручеек, затем – постепенно набирая обороты, словно бурный поток, прокладывающий себе полноправный путь. Люмин заполошно хватает ртом воздух, когда в кромешном мраке появляются первые янтарно-желтые всполохи – они обрисовывают роскошную крону дерева, очерчивают взгромоздившиеся друг на друга массивные камни, высвечивают растущие в ногах цветы-сахарки.       Пусть схематично, пусть без мелких подробностей, но Люмин видит – и этого ей более, чем достаточно.       С ее губ срывается дрожащий неверящий вздох, и она крепче сжимает пальцы Чжун Ли. Слышится негромкое хмыканье; Взор Гео обласкивает золотистым контуром статную фигуру, прислонившуюся спиной к стволу раскидистого дерева.       Люмин не сдерживает всхлип и крепко зажмуривается. Чжун Ли невесомо ерошит ее волосы, и Люмин, ловко извернувшись на его коленях, обеими руками вцепляется не то в лацканы пиджака, не то в жилет, не то в рубашку и прячет лицо у него на груди.       – Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, – непрерывно благодарит Люмин, срываясь на хриплый шепот, и прижимается теснее, стоит только широким ладоням успокаивающе опуститься на ее спину и погладить лопатки.       – Ты молодец, Люмин, – говорит Чжун Ли.       Тонкую улыбку на губах Чжун Ли она, скорее, чувствует всем естеством, чем видит своими глазами – к величайшему сожалению, сжимающему сердце когтистой лапой.       Тем не менее, сквозь слезы Люмин улыбается в ответ.