placebo

      Алекс — плацебо во плоти, в складном крое не по-зимнему прохладного пальто, в богатстве своей теории — грандиозной, грозной, смелой. Он мягко гладит спину Матвея — так по-лисьи проходится пальцами между лопаток, ловко хватается за ткань холщовой рубашки — так, уже, скорее «профессиональная» деформация: схватить хоть что-то; но этого мальчишку хватать не хочется, сунув в карман небрежно, — он беленький-чистенький, непорочный и смотрит по-щенячьи, мол, только взгляните: тут с натяжкой на мальчонку-воришку яблок с соседнего участка, не то, что член преступной банды.       Алекс надавливает на выступающий позвонок: мягко, невесомо, принуждающе. Он — только ширма: дает возможность надышаться перед смертью, прикрывает вороватый взгляд, сдвигая на брови шапку и становится легко: уже никто не смотрит так, будто вот-вот во лбу оставит зияние озлобленной дыры. Он забирает — даже, кажется, тут воровато озирается по сторонам перед тем как взять свое — сигарету из-за уха и спрашивает, мол, есть прикурить?       У Матвея нет. Но он говорит, что обязательно найдет, достанет, отрубит коньками пальцы, но принесет, лишь бы увидеть мой мальчик в чужих, вперившихся в переносицу, глазах. Он хотел бы видеть, как гордо вздергивается подбородок Алекса, и смотрит он сверху вниз не надменно, ни разу — только в силу роста, — смотрит шепотом восхищенно, гладит Матвея — подбитого щенка — за ушком: хороший мальчик.

***

      На дворе зима взяла свое: мелкая озябшая дрожь бежит по ребрам, пробирается с встречным ветром под пальто; почти как в песне: потолок посеревшего неба ледяной, а коньки визжат шрамами по льду.       На ярмарке пахнет хлебом, сладостью, на морозе совсем не страшно — даже азартно под чутким неотрывным взглядом Алекса. У Матвея руки теперь не дрожат и в боку не колет от загнанного дыхания: его пальцы теперь держат лезвия, чтобы срезать низы карманов, ссыпать осторожно золотые цепочки в замерзшую — уже в перчатке — ладонь: может себе позволить.       Теперь они — кульминация ярмарки, они — подтекст между строк, и Матвей чувствует гордость — ту самую, которая раздвигает собой ребра грудной клетки изнутри, — когда во внутреннем кармане пальто тянет приятно зажигалка — даже с гравировкой, она, кажется, лишь утяжеляет ценность. Теперь он — хороший мальчик, но хороший лишь для Алекса, для вороватого прищура Мухи и остальных: бедная Алиса уж точно не оценила бы таких невысоких действий. И черт с ней.

***

      Они танцуют на льду, скрипками из-под коньков мелодии льются, а на деле — тишина: неловкая, нелепая; они танцуют под мостом, когда рядом никого, но скорее просто валяют дурака: никто из них двоих вальс танцевать не умеет, дай Бог научиться читать.       Матвей знает, что никогда это не кончится хорошо: он впитал со сказочными словами — земля пухом — отца о том, что добро побеждает зло, а они — зло; они — зло между грандиозных строк теории Алекса.       Но тот смотрит сверху вниз: он все понимает, все знает тоже, ко всему готов, — это видно, если продраться сквозь бесконечно поросший сарказмом взгляд. Алекс одним лишь взглядом говорит, мол, мы никогда не умрем. И это не самое страшное, чего боится Матвей. Мы никогда не умрем: Алекс трется поросшей мелкой щетиной о чужую — едва тронутую мальчишеским пушком, и столько в этом действии интимности посреди хрустального мороза; мы никогда не умрем — это позволяет надышаться перед смертью.