I want to call you by your name again...

      Мин Юнги… Такое кричащее имя, которое сохраняется на слуху даже спустя несколько лет после окончания карьеры… Что же о нем известно? К примеру, если брать вкладку в Wikipedia? То все становится очевидным. Он родился девятого марта двадцать семь лет назад. Стал известен благодаря своей музыке и умениям зачитывать так, что хочется кричать от восторга. Но вот что мы действительно о нем знаем? Ничего, абсолютно ничего… Он словно книга, которую еще не прочитали. Рецензию смогли увидеть многие, но вот открывать страницы, мало кто стремится. Его страничка в интернете наполнена его списком наград и количеством написанных песен, но никто не лез дальше. Это никому не нужно. А если и лезут, то чему тогда верить? Ребенок, ты знаешь, чему же можно верить в этих строчках? Знаешь, ребенок? Я бы тебе рассказал, но ведь даже мне верить нельзя. Может, я специально стараюсь тебя запутать или довести до ручки? Может быть мне выгодно, чтобы ты сейчас сидел и читал это, а потом рассказал своим друзьям, стал тем, кто положит начало противным слухам, что никому не нужны? Ха… Я так и думал… Вы не можете без этого жить в этом маленьком мирке, да? Если бы ты сейчас сидел рядом, то смог бы увидеть эту усмешку. А знаешь что?       Нет, ты ничерта не знаешь. Ты не знаешь о тех чувствах, которые настигли человека в самый скверный период в его жизни… Прошло три года с тех пор, как твой любимый айдол перестал прыгать на сцене и писать что-то на Wevers. Но для тебя причина максимально ясна, так ведь, ребенок? Ты думаешь, что он устал и наконец-то решил остепениться и пожить для себя, наконец-то построить семью и воспитать ребенка, а может даже не одного. Но ты не знаешь одного… Ты не знаешь самого главного… Тебе даже не дано это знать. Ребенок, все, что ты сможешь узнать — так это то, что разрешит компания, а об остальном ты никогда не узнаешь. Никто просто тебе не расскажет об этом. А смысл? Разве в этом есть хоть какой-нибудь смысл? Ты же ничего не сможешь сделать, ребенок. Абсолютно ничего. Твое тело останется там же, где ты родился или просто живешь. Да, мысленно ты будешь переживать за Юнги, но ему то от этого ни тепло, ни холодно. С этим ничего нельзя поделать… Мы можем лишь представлять себе, что именно происходит….

***

(Sleeping at Last — Arctic)

      — Добрый вечер, мы с вами давно не виделись, Юнги.       Перед мужчиной сидит его психотерапевт и приветственно улыбается, потому что так надо…? Интересно только кому именно это надо. Уж точно не Мину. Ему не поможет эта улыбочка. Уже давно не помогает.       — Добрый вечер, Сыльги…       А вид у него такой, словно он не здесь. Ему и не хочется здесь находиться, но ведь он понимает, что так надо. Так будет, блять, правильно. Так ему может стать намного лучше и может быть так он сможет все отпустить. Он точно сможет отпустить все то дерьмо, которое скопилось внутри. А это сделать ой как сложно… Практически невозможно, потому что открываться чужому человеку совсем страшно. Он не был знаком с Сыльги до того, как понял, что ему нужна психологическая помощь. Ее ему посоветовали. Кажется, кто-то из родственников, если ему не изменяет память. Сказали, что она достаточно хороша и к ней можно спокойно идти. И он понимает, что этой женщине надо открыться, чтобы она смогла помочь в полной мере, но у него не получается. Он так не хочет, чтобы его броню просто взяли и раскромсали, а после раскидали по разным сторонам. Ему так страшно кого-то пускать к себе внутрь. Сколько же он этого не делал…? Год…? Два…? Три…? Наверное, все же последний вариант.       — И так, в последний раз мы остановились на ваших друзьях, верно? — женщина лет тридцати поправляет на носу свои круглые очки и берет в руки ежедневник, в котором ведет записи о своих пациентах. И вроде бы это иногда сбивает с мысли, но так же вроде бы ничего страшного в этом и нет.       — Верно…       В комнате повисает тишина на какое-то время, а перед глазами Юнги воспоминания. Такие живые и теплые, и будто бы и не воспоминания вовсе. Они маниакально возникают перед глазами, словно он в них сейчас. Там. С Тэхёном, который с мелким сидит перед телевизором и спорит о том, какой фильм лучше. На кухне стоит Джин, что каждый вечер готовит ужин и криками пытается прогнать оттуда Намджуна, чтобы тот, не дай Бог, ничего не испортил или не поджег. От таких воспоминаний на сердце возникает тепло, но это лишь в самом начале. Пока ты не начинаешь вспоминать дальше.       — Хорошо, расскажи мне о них, — Сыльги наконец-то откладывает в сторону этот противный до ужаса и ненавистный ежедневник. Он отвлекает во время их разговоров, даже, наверное, отвлекает не он, а чирканье ручки по белоснежным страницам.       — Я… — и это все, что он произносит. Ему до боли в груди, до разрывающегося сердца не хочется о них говорить и что-либо рассказывать. Он не хочет даже произнести их имена вслух. Мин может дать слабину просто начав говорить о них. Это слишком, даже для такого сильного человека, как он.       Психотерапевт слегка угукает себе под нос, чтобы показать, что он внимательно тебя слушает. И ведь ему реально надо полностью открыться и все рассказать, чтобы он смог помочь, но вот как это сделать, когда ты решил спрятать самого себя от других. Надеваешь все ту же маску беспечности, словно ты вновь работаешь айдолом и скачешь на сцене, хотя это далеко не так. Ты не остался работать в компании после окончания контракта.       — Они были для меня второй семьей… — несмело начинает Юнги, начиная теребить собственные руки. — Мы были так близки, как я не был близок со своими родителями. Понимали друг друга с полуслова, имели похожие привычки, так как жили вместе.       — Кто же был для тебя ближе всего? — после недолгой тишины начинает врач.       Ответ не поступает ни через пять минут, ни через десять. Обычно днем он отвлекается от размышлений о них. Зарывается в дела по дому или пытается вновь вернуться к тому времени, когда создавал музыку. Так изо дня в день. Он просто носится и крутится, стараясь занять себя на столько, чтобы потом без сил уснуть и не оставить себе времени для размышлений. Он никому об этом не говорит, но даже по одному его виду можно понять, что ему плохо. Кажется, если он сейчас споткнется и упадет, то тут же рассыпается, будто бы создан из хрусталя. Ему бы может быть и хотелось, чтобы с ним поговорили сейчас, но из тех людей, которым он действительно может выговориться — никого не осталось. Он один.       — Я думаю, это всегда был он... — имя не произносится вслух специально и такое не остается незамеченным. Мин слегка нервничает и его потрясывает из-за чего мужчина начинает ковырять собственные пальцы. — Нет, мы все были, как одна большая семья, — временами он останавливается и практически ничего не говорит.       — Ты не называешь его имени, потому что избегаешь проблемы или все же стараешься все забыть?       Весьма хороший вопрос, но вот только Юнги и сам не знает на него ответа. По его мнению, он просто не хочет произносить имя вслух, потому что боится раскрошиться. Ему это не нужно, не сейчас. Когда так страшно дать волю эмоциям перед незнакомым человеком, по сути. Он никому не привык показывать собственные слезы, делиться своими переживаниями и выворачивать душу.       — Я боюсь его отпустить… — шепотом, произносит он, боясь спугнуть все это. Боясь того, что сердце сможет все услышать, а мозг подаст сигнал к действиям. — Он был для меня не просто другом или товарищем. Мы были гораздо больше, чем просто согруппниками или друзьями. У нас была особая связь.       — Вы были влюблены? — осмеливается предположить Сыльги, на что в ответ слышит смешок.       — Так сильно я никого не любил в этой жизни…       А перед глазами все самые счастливые моменты с ним. Он видит Чимина, который только появился в их первом общежитии. Он тогда был совсем юным, но он так танцевал. Это цепляло за душу, у него был настоящий и природный талант к этому. С этим даже спорить нельзя. Он помнит каждый из разговоров дословно. До каждого вздоха, до каждого молчания. Он и сам был бы не против узнать, почему спустя такое огромное количество времени все это помнит. Мин так сильно его любил. На периферии сознания он слышит скрип кресла, в котором сидит его психотерапевт.       — Ты его до сих пор любишь, — это далеко не вопрос, это самое настоящее утверждение, — а еще, ты его до сих пор не отпустил.       Нет, он не отпустил. Никого из них не отпустил. Ему противно от одной только мысли, что он просто возьмет и продолжит двигаться дальше, совсем забыв про них.       — Мы всегда были вместе, иногда мне даже казалось, что роднее него у меня никого нет, понимаете? — Сыльги утвердительно кивает. — Я не могу просто так взять и отпустить его. Это будет кощунством по отношению к ним. Он поддерживал меня. Чимин… — к горлу подступает тяжелый ком, который мужчина активно пытается игнорировать. Ему не хочется разрыдаться прямо здесь, в этом неудобном кресле перед человеком, с которым он знаком всего лишь месяц, — он понимал меня так, как никто. Я мог поделиться с ним всем, в то время как он мог всегда сделать то же самое. Это было наше негласное правило. И я клянусь, что... — по щекам предательски начинает течь слеза, — что… — глубокий вдох, чтобы хотя бы немного привести себя в чувства, — ...никого ближе у нас с ним не было.       — С кем же ты делишься сейчас всем тем, что накопилось?       — Ни с кем…       Он уже плачет. Достигнута точка невозврата. Юнги мысленно дает себе подзатыльник и заставляет себя остановиться, чтобы не разреветься сильнее. Он этого так сильно не хочет. Мужчина не вытирает собственные слезы, он дает им абсолютную волю в действиях и себе наконец-то тоже. Он дает себе выпустить хотя бы немного того, что накопилось так глубоко внутри.       — Я всегда ношу его фото во внутреннем кармашке одежды… К некоторым вещам даже сам его пришиваю…       Это звучит до глупости абсурдно. Настолько очевидным становится тот факт, как сильно он привязан к тому человеку, который уже не сможет ему улыбнуться ни при каких обстоятельствах.       — Чем же тебе это помогает?       — Так я чувствую себя увереннее… — начинает было он. — Знаете, я до сих пор вижу его в собственной квартире…       Это тяжело. Безумно тяжело. У Юнги серьезные галлюцинации на фоне утраты. Он действительно видит Чимина в собственной квартире. Да и не только его. Он видит их всех. Кого-то — сидящим на диване в гостиной. Сокджина, по правилам жанра, видит на собственной кухне, приготавливающим всем поесть. Он настолько хорошо и отчетливо это все видит, что даже чувствует запах еды. Всегда разный. Он видит Намджуна и Хосока у себя в импровизированной студии, видит, как они работают над новым проектом и импульсивно обсуждают задумки. Иногда они спорят о том, где бы тот или иной бит звучал лучше. Иногда, когда он поздно приходит домой, то видит, как его встречает Чонгук с радостной улыбкой. Он даже с ним разговаривает. Каждый раз, неизменно.       — Первое время, я даже ощущал его объятия. А ночью чувствовал, как он ложится рядом со мной на кровать.       Слезы-предатели уже совсем не хотят останавливаться. Да их никто и не останавливает. Мин умалчивает, что на самом деле ему каждую ночь кажется, что кто-то с ним рядом ложится.       — Мне его не хватает… Не хватает его поддержки и одобрения. Я совсем отвык от того, что… — он делает глубокий вдох, — ...что надо все делать самостоятельно. Его голос до ужаса дрожит, руки не слушаются. Глаза, скорее всего уже красные, да и лицо тоже. Он тянется вытереть слезы и нос, но это все равно не помогает.       — Наверное, поэтому вы так стараетесь загрузить себя, — врач говорит медленно и слегка тихо. — Если у вас будет слишком много времени, вы зароетесь в горе и размышлениях о тех временах. Вы так же начнете анализировать себя и ситуацию...       — Да, — Юнги не дает ей договорить, потому что все это и так знает.       — А вы думали над тем, чтобы на это сказал Он?

(SYML — Where's My Love Alternate Version)

      Нет… Нет, нет, нет. Только не этот вопрос. Юнги к нему не готов. Он совсем к нему не готов. Он не хочет его даже слышать сейчас. Только не сейчас, когда он и так уязвим. Только не сейчас, когда перед его глазами возникают образы прошлого. Только не сейчас, когда у него такое на душе.       К горлу подступает подружка паника. Она душит, перекрывает поступление кислорода к легким. Это вроде бы называют панической атакой, да? В груди все беспочвенно начинает болеть, словно еще немного и он умрет. Кажется, болит именно сердце. Так глубоко и так отчетливо, словно кто-то его режет изнутри. Перед глазами все моментально начинает темнеть. Он ничего не видит. О слезах уже никто не думает. Юнги обессилено падает на пол. Его всего трясет, с головы и до кончиков пальцев на ногах. А еще ему холодно… Неужели он действительно умирает? Он что, умрет прямо здесь? У человека, которого знает от силы месяц? В след за этими вопросами, возникает одна простая мысль: «Я наконец-то умираю»       Он не говорил своему врачу о том, что несколько раз пытался покончить с собой. Он не говорил о том, что под его одеждой есть немалое количество шрамов от нанесенных себе же увечий. Он делал это не специально, просто не понимал, что именно сейчас творит. Ему не было страшно в те моменты, он просто делал это. Когда шла кровь, он ее не останавливал. Он просто смотрел на то, как она стекает по рукам. Смотрел на то, как она смотрится на его белоснежной коже, благодаря которой, по мнению фнатов, он получил свое прозвище SUGA.       — Юнги! — кажется, врач кричит, но он это слышит словно под толщей воды. — Юнги! Сконцентрируйся на моем голосе.       А ему не хочется концентрироваться.       — Юнги, дыши, главное дыши.       Кажется, она суетиться. Может, у нее еще никто никогда на сеансе не ловил паническую атаку? Странно, разве у врачей данного профиля такое не часто происходит на сеансах? Кажется, ему дают дышать в пакет. Это успокаивает. Надо бы сконцентрироваться на голосе врача, но это так сложно. Его собственные мысли заглушают все то, что происходит вокруг. Приходить в себя все больше не нравиться, но он это делает. Похоже, что девушка молода и на ее практике подобного действительно не случалось.       — Со мной в…все… в порядке….- мольбы от него отстать в данный момент так много.       Он пересиливает себя и поднимается на ноги, хотя в груди все еще полыхает пожар. Это обжигает, делает больно. Дышать все так же трудно, но уже не так как раньше.       — Вы принимаете какие-то пре…       — Нет, не будем об этом. Прошу прощения, но на сегодня я бы хотел закончить…- он прерывает, ее потому что не хочет подобное обсуждать.       — Хорошо, будьте осторожны, пока будете добираться до дома.       Он покидает кабинет слишком быстро и все его движения резкие. Хотелось бы делать все плавнее, но сил нет. У зеркала вытирает собственное лицо от слез и приводит себя в порядок, параллельно заказывая такси.       На улице сегодня та же самая атмосфера, что и в тот роковой день. Безумных холод и гололед на дорогах. А еще, с неба падают такие красивые и большие хлопья снега. Такую погоду очень любил Чимин. Он заставлял Юнги одеться теплее и пойти на улицу гулять, в такие дни. Они, словно обычные люди, гуляли по улочкам и много смеялись. Иногда младший начинал кидаться снежками, на что Мин каждый раз начинал ворчать, но никогда не обижался. Потому что он и сам любил такие моменты. Потом, он так же давал сдачи и они много смеялись, если кто-то поскальзывался и падал на мягкое место. Потом они заходили вон в ту кафешку, которую Юнги сейчас видит за окном машины, и согревались кофе или горячим шоколадом, параллельно обсуждая какие-то незначительные вещи. Так было всегда. Каждую зиму. С самого первого снега и до самого последнего сугроба. Так было и будет всегда. Неважно рядом они или врозь. Они все равно вместе.

***

      — Я дома…       Кому говорит? Совсем неизвестно. Ведь в квартире никого нет кроме него самого. Его никто не встречает, но перед глазами все равно маячит образ друзей. Намджуна, Джина, Хоби… Они все ему радостно улыбаются и продолжают заниматься своими делами. Все так же как и обычно, ничего не меняется спустя время. На встречу бежит Чимин с горящими глазами и обнимает так сильно, что кажется, он слышал хруст собственных ребер. Он поспешно скидывает с ног ботинки и бросает у входа куртку.       — Я соскучился — произносит до боли знакомый и родной голос. Мин слышит его так отчетливо.       — Я тоже скучал, Чимин-и… Ты даже не представляешь как…- Он держит его так крепко, так цепко, словно если отпустит, то тут же потеряет навсегда. Скорее всего, именно так и будет.       Ему чудиться тепло чужих рук, его грудь ощущает биение чужого сердца. Ему этого не хватало на протяжении всего дня.       — Пойдем на кухню, ты замерз       Чимин ведет его за руку в сторону кухни и усаживает на свободный стул. А сам ведь суетиться. То чашки с полки достает и ставит чайник. Пак донельзя правильно смотрится на его кухне. В их общежитии он смотрелся не так хорошо, как здесь.       — Чем сегодня был занят? — на кухню приходит Тэхен и присаживается рядом. Его Юнги тоже любит безумно.       Он их всех безумно любит. Хочет обнять и не отпускать. Они — его вторая семья.       — Ездил к врачу, а так больше и ничем особенным. А вы?       — Тэхен сегодня снова рассказывал нам свои сны — вносит свою лепту Чонгук, подоспевший на чай.

(Loïc Nottet — Selfocracy)

      И они все собираются на кухне, словно в старые добрые. Хосок смеется с все тех же шуточек Джина, словно слышит их в первый раз. И им хорошо вместе. Все пьют кто что. Смотря кто что любит. Чонгук пьет свое молоко и изредка перешептывается с Тэхеном о чем-то. А Чимин… Он сидит рядом и слегка поглаживает по спине и улыбается так, что сердце замирает. Его глаза во время этой улыбки пропадают. И он такой до жути милый, что его хочется прямо сейчас просто обнять и зажать в этих медвежьих объятиях.       — Парни, знаете, что я сегодня читал?       И все обращают на него внимание чуть ли не с первого слова. Потому что так принято. Когда кто-то хочет всем все объяснить, все замолкают и в комнате повисает тишина.       — Даже не вычитал… Просто узнал…       — Что такое, Юнги-хен? — Чимин поднимает на него глаза.       — Мне сказали, что вы все умерли, но я вроде это и так знал…       И теперь тишина повисает не потому что кто-то всех позвал. Все словно задумались и стали размышлять над сказанным. Намджун, славный лидер, словно взял всю инициативу на себя. Он заговорил первым.       — Юнги, мы знаем. Мы все лишь плод твоего воображения.       Юнги и так это знает. Он всегда это знал и никогда не забывал об этом. Ему так не хочется отпускать их всех из собственной жизни. Без них тяжело… Слишком тяжело… Словно по нему прошелся каток и он больше не может двигаться.       — Юнги…- голос наконец-то подает и самая большая любовь жизни. — Мы умерли три с половиной года назад… Ты это и сам знаешь…       — Я не…

(polnalyubvi — Не покидай меня никогда море)

      — Отпусти нас… Дай себе право на счастливую жизнь. Начни наконец-то пить таблетки, что прописал тебе врач — твердым голосом произносит лидер и слегка хмуриться.       — А я не хочу! Я ничерта не хочу вас отпускать!       Он грозно ударяет кулаком по столу и дышит загнанным зверем.       — Я не хочу отпускать тебя, Чимин… — он смотрит на любимого человека глазами, в которых скопилась вся любовь этого мира. В них, словно строчка на новостном канале, бегает единственное: «Не покидай меня»       Его слегка трясет. В уголках глаз уже скапливаются слезы, и он видит тот самый день. Когда все пошло под откос. Он помнит тот день настолько отчетливо, что сердце каждый раз грозиться остановиться. В одно мгновение и бесповоротно.       Это был такой же день как сегодня. Они все ехали с очередного мероприятия в общагу и бурно обсуждали то, что собираются сделать совсем скоро. Хосок как обычно смеялся громче всех и доставал остальных. Чимин и Юнги сидели слегка поодаль от остальных, обнимались и изредка перешептывались. Им не хотелось, чтобы их кто-нибудь услышал, пусть все их секреты и были настолько очевидными. И если бы не тот грузовик. Все бы сейчас было в точности, как в те далекие времена. Если бы не этот тупорылый водитель, который не смог остановиться. Если бы не гололед на дороге. Этот грузовик врезался в машину на скорости сто восемьдесят километров в час. Удар пришелся не на сторону Юнги и Чимина. Больше всего досталось Чонгуку и Тэхену, потом был Джин, после и Хоби с Джуном. Их не смогли спасти. Когда приехала скорая их сразу укутывали в черные мешки. Чимин и Юнги попали в реанимацию со множественными переломами. Но у Чимина было еще кое-что. Внутреннее кровотечение, которое просто не смогли остановить. Он умер на операционном столе. А Юнги….Он смог выжить, но остался инвалидом. Теперь до конца своей жизни будет прикован к креслу. К этому сранному и ненавистному креслу. Если бы не тот самый мудак, он бы мог сейчас ходить, и все бы его друзья были живы и здоровы. Но все сложилось так, как сложилось. Мин теперь может стоять на своих ногах только в собственных галлюцинациях.       Он помнит тот момент, когда ему сообщили новости… Помнит как орал, казалось, на все медицинское учреждение. Ему было больно не физически. У него болела душа. Он вырывал волосы с головы и кричал. Ему хотелось кого-нибудь избить, но никого под рукой не оказалось. Он помнит и их похороны. Помнит, как на них же полетел со своего инвалидного кресла и упал рядом с могилой друзей. Помнит, как бил по земле и рыдал, приложив к ней голову.       А потом он заперся в себе и своей квартире, которую выделила компания. Первый год он из нее еще выходил, потому что были суды. И он честно сдерживал себя, чтобы не плюнуть в лицо тому ублюдку или чтобы не прикончить его прямо здесь. В зале суда.       — Нам пора уходить, Юнги… Мы уже слишком много провели времени с тобой — Тэхен треплет его по плечу и улыбается своей фирменной квадратной улыбкой.       — Друг, мы знаем, что тебе тяжело… Но не стоит думать о чем-то, что причинит тебе вред или отправит за нами — начинает Намджун.       — Проживи эту жизнь за нас, хен. Пожалуйста.       И все. Затем тишина. Юнги сидит все в том же черном инвалидном кресле. Он зажмурился и вот-вот начнет выдирать вновь волосы из головы. Ему снова хочется начать кричать так, чтобы стать хоть кем-то услышанным.       — Не уходите… Я вас прошу…       И снова истерика. Снова слезы стекают по щекам, а он кричит, кричит, кричит. Никак не может остановить себя, чтобы орать о несправедливости этого мира. Он не может не начать проклинать Бога за то, что тот забрал у него самых близких и даже не предупредил его. Он орет на Бога, потому что тот и его с ними не забрал. Его тело все отрясает от рыданий. Сейчас он похож на эпилептика, у которого случился припадок. Его настолько сильно трясет. А знаете, что будет утром, когда к нему придет домработница? Его тело найдут валяющимся на кухне, потому что у него снова случился приступ панической атаки, но рядом никого не было, чтобы ему помочь. Никто не дал ему пакет, чтобы подышать и он не выпил таблетки, которые должен принимать. Его похоронят в том же месте, где и всех остальных. Рядом с Чимином, который был любовью всей его жизни и навсегда ей останется. Он бы просто никогда не смог полюбить кого-то другого. Не в этой жизни.       Он наконец-то смог обрести то счастье, к которому стремился. Он смог оказаться там, где вся его семья. И ему совсем не важно, что это получилось именно так.       Мы с вами всегда задаемся вопросами о том, чем же занимается наш любимый айдол вне камер. Задаем те вопросы, на которые никогда не получим ответа. Смеемся, когда смеются они и плачем вместе с ними. Но мы никогда не узнаем их настоящими. Нам не расскажут о том, чем группы занимаются после того, как распадутся, и мы не узнаем о том, что у ребят твориться на душе. Для нас они неизменно будут улыбаться и смеяться, говоря, что с ними все хорошо. Но так ли это на самом деле? А может, нам и не стоит об этом знать?